1866. Начало главы

Глава 2

Обитатели дома под высоким тополем с позавчерашнего дня были слишком взбудоражены событиями, которые уже случились и еще должны были случиться. Сегодня они не только вскочили со своих постелей до рассвета, но в утренней суете забыли прикрыть ставни, и к обеду комната раскалилась от солнца почти добела. Фернан Андрие, отец Клеми, стоял у того окна, из которого был виден кусочек дороги, напряженно всматривался в даль и не замечал, что пот струится ему за воротник. У порога с раннего утра были выставлены сак с дорожными вещами и коробка со свадебным платьем, и все семейство то и дело об них запиналось. Когда Клеми надоело кружить по комнате и отвечать на одни и те же вопросы тетки и матери, она увела своих младших кузенов на задний двор. Судя по ритмичным звукам ударов в стену, дети бросали мяч, а возмущенное кудахтанье кур свидетельствовало о том, что кто-то, скорее всего младшая, Антуанетта, был не слишком ловким.

Жанна Андрие, жена младшего брата Фернана, была в эти дни единственной хозяйкой дома, и от забот у нее раскалывалась голова. Муж ее, Марселен, всю неделю работал на винодельне в соседней коммуне. Он должен был приехать домой только завтра, в субботу. Жанна сама попросила нантских родственников заехать к ней в Маренн перед свадьбой любимой племянницы, но не думала, что они свалятся вот так – в состоянии, близком к панике, без денег, почти без вещей... Тетка Андрие дала Клеми пару монет на марку, чтобы та поскорее написала жениху и попросила забрать их отсюда в наемной карете, потому что ей нечего было одолжить Фернану и его семейству на дорогу. Если господин Декарт получил это письмо и сумел разобрать каракули своей невесты,  значит, сегодня и явится, самое позднее – к обеду. Жанна заглянула в суповую кастрюлю, перемешала рыбу и картофель, долила кипятка, бросила щедрую горсть зелени. Фернан захотел кофе, и она поставила рядом с кастрюлей на горячую плиту еще одну кастрюльку, медную, с длинной ручкой, давно нуждающуюся в том, чтобы ее бока отполировали песком. Но, пока Жанна помешивала гущу, во дворе громко заплакал ребенок, и стоило ей отвлечься на какое-то мгновение, за которым донесся успокаивающий голос Клеми: «Ну, не плачь, Жан-Анри, это всего лишь крапива, дай я подую тебе на ручку, чтобы скорее прошло», она почувствовала запах гари и увидела, что мутно-коричневая пена льется прямо на угли. Она вскрикнула и досадливо топнула ногой. Теперь эта вонь и до завтра не выветрится.

– Прекрати, Жанна! – крикнул на невестку Фернан. – Хватит изображать тут перед нами невесть что! Волнуешься так, будто выдаешь замуж родную дочь, а не племянницу.

Тетка Андрие при этих словах радостно оживилась – теперь, когда Фернан первым дал волю раздражению, она тоже могла больше не стесняться.

– Я бы ни за что не выдала свою дочь за еретика! – тряхнула головой она. – Ну-ка, ну-ка, интересно, что сказал кюре на вашу новость, что Клеми выходит за протестанта, и даже хуже того, сама собирается стать протестанткой? Не отводи глаза, пьянчужка! Досталось вам, я угадала? И поделом! Мало досталось, я бы еще добавила!

– Мы были против, – глухим, будто выплаканным голосом произнесла сухощавая бретонка Мария Андрие, все утро молча и праздно просидевшая на соломенном стуле. – Но Клеми сама захотела иметь одну религию с мужем, и ее жених, конечно, ее поддержал. Я кричала на нее, Фернан распалился так, что едва не побил дочку, хотя обычно он – та собака, которая лает, но не кусается. И все-таки потом мы поплакали, да рассудили, что ведь жить она будет среди протестантов, а не среди католиков. И ее будущая свекровь, мадам Декарт, я слышала, очень строгая дама. Клеми и так придется солоно с этими Декартами, ведь у нее образование всего четыре класса, приданого нет... Пусть они ее не обижают хотя бы за то, что она ходит к мессе и молится перед распятием. 

– На все готовы, лишь бы этим своим Декартам угодить. А за что, собственно, такая честь? Они что, пишут «де» в своей фамилии отдельно? – фыркнула Жанна.

– Откуда я знаю, как пишется их фамилия! – огрызнулся Фернан.

– Да где уж тебе знать. Я не тебя, а Марию спрашиваю. По крайней мере, ты, отец и хозяин, – эти слова она произнесла с подчеркнутым презрением, – интересовался, сколько у них денег? 

– Я спросила. Мсье Максимилиан сказал, что ренты у них нет, только дом в Ла-Рошели со всей обстановкой. Старая мадам Декарт живет на пенсию мужа, – ответила Мария Андрие.

– Тогда не вижу, с чего бы прыгать перед ними на задних лапках, – заявила тетка Андрие. – И никакие они не дворяне. Клеми сказала, что отец ее жениха был пастором. Я слышала, что у протестантов пастором может стать любой выскочка, лишь бы умел читать по-французски.

– Жанна, ты не права, – повернулся к ней Фернан Андрие. – Может, они не самое знатное семейство во Франции, но они из Рошели. Я еще от покойного папаши слыхал, как трудно иметь с ними дело. Даже англичанам проще продать улов за хорошие деньги, чем кому-нибудь из рошельцев, те будут сбивать цену и упираться до последнего. Там любой купчишка, разбогатевший на соли и на рыбе, мнит себя выше дворянина, и все-все, до последнего портового оборванца, ходят гордые как Люцифер. И протестанты еще хуже, чем католики. А уж протестантские пасторы – те особенный народ, они еще хуже своей паствы. Его преподобие, старый господин Декарт, давно умер, но мсье Максимилиан говорит, что его мать, пасторша, очень важная особа. Она целыми днями заседает в комитете протестантских дам-благотворительниц или ходит по своим четырнадцати комнатам и пересчитывает столовое серебро.