Афферентация

Размер шрифта: - +

109.

Два часа, один хилый банкет и несколько выступлений преподавателей спустя праздник жизни перестал иметь вымученный характер. В честь радостного события комендантский час был сдвинут, любезно предоставляя старшекурсникам гулять до одиннадцати (только подумать!) вечера. Завтра ещё будут организационные занятия, стрясывание библиотечных и прочих задолженностей, распределение повинностей по наблищиванию аудиторий, сборы домой и прочая ерунда, но всё это – завтра.

Морруэнэ без особого труда и сожалений удалось отколоться от однокурсников, сейчас, вероятно, с важным видом занимавшихся дегустацией одного алкогольного коктейля на десятерых на задворках какого-нибудь кафе. Она увязалась за Домиником и не была намерена терять его из виду, пока не ощутит себя более-менее комфортно в новой компании.

Не то чтобы её приняли плохо. Большинство однокурсников Ника просто включило режим «чей-то мелкий брат/сестра, игнорируй, и оно скоро свалит восвояси». Большинство, но не Люсьен.

Она в первый раз в жизни оказалась так близко к нему. Он курил на улице, и огонёк тлеющей сигареты, когда он затягивался, тёплым отсветом выхватывал его лицо из поздних летних сумерек. Он улыбался, когда пожимал её холодные от волнения пальцы, и обращался к ней «Морри», когда спрашивал всякие пустяки о её жизни, типа, тяжело ли ей даётся муштра, и по-прежнему ли Мумия превращает в ад своей физикой жизни курсантов.

Вечер был полон открытий и определённого очарования: Морру и не представляла, какое волшебное зрелище представляло собой сборище разномастных катеров, пенивших носами широкое полотно Зеленоградского канала, рвавшихся вперёд, как пёстрая звериная стая из стали и пластомера. Морруэнэ привстала на сиденье и обернулась, схватив ртом глоток воздуха – скорость заставляла её прятаться за широким ветровым стеклом, чтобы дышать. Ветер трепал чёрный с золотой греческой «альфой» флажок на антенне лодки. Морру старалась разглядеть среди отражавшихся в воде огней города и других катеров посудину брата – волшебство вечера подействовало даже на чёрную «Элларию», мотор которой завёлся, огласив окрестности ужасающим, но, по крайней мере, размеренным рёвом.

– Где там Никки? – пытаясь перекричать шум, спросил Люсьен.

Морруэнэ плюхнулась обратно на сиденье, весело ответив: «понятия не имею». Ей хотелось смеяться от нежданно свалившегося счастья – Лорелей сослалась на невыносимый холод и отказалась составить Люсьену компанию в этом рейде («поплывушки», как презрительно называли взрослые рейсинг, именовались в продвинутых кругах «рейдами»). Морру ожидала, что Доминик, болезненно реагировавший на наличие у кого бы то ни было личной жизни, будет вопить, как старая дуэнья, но он был чересчур обеспокоен самочувствием «Элларии», и посему прошляпил крамольный момент, когда младшая сестра уселась в катер к Люсьену. Зелёные сигнальные огни мостов впереди, ночная заря на западе и вьющиеся тёмные волосы Люсьена, которые трепал яростный ветер, казались княжне самым лучшим зрелищем, которое только может быть на свете.

Они вернулись на стоянку одними из первых. Морруэнэ запоздало осознала, как у неё горит лицо, и не слушаются закоченевшие пальцы.

– Сиди, я сам справлюсь, – сказал Люсьен, затягивая узлы канатов на тумбах.

Видимо, трудности Морру по совладанию с замёрзшими конечностями были довольно явными. Она вздрогнула, когда он плюхнулся рядом с ней.

– Замёрзла? – шёпотом спросил он. – Ничего, сейчас согреемся.

У княжны заколотилось сердце – в книжках, которые девочки в казарме украдкой скачивали друг у друга, чтобы потом прятать планшеты под подушками, подобные фразы в девяноста процентах случаев намекали на дальнейшее занимательное развитие событий. Морру слегка порадовалась собственной предусмотрительности, взращенной, опять же, на советах из вышеупомянутого чтива и заключавшейся в некоей последовательности действий с участием ванны ароматной пены и бритвенного станка. (За одну ванную комнату на двенадцать девочек перманентно шла схватка не на жизнь, а насмерть, но вот тут-то Морруэнэ и пригодилась непомерно раздутая репутация психически неуравновешенного плода ксенофильской любви).

– Морри, ну, не тормози.

Погрязшая в последствиях чтения слащавой литературы княжна тупо воззрилась на протянутую ей тёмную бутыль.

– Э-э, спасибо, – недоумённо поблагодарила она, делая глоток.

Горячая волна прокатилась по пищеводу. Морру выдохнула, севшим голосом спросив «что это?», возвращая бутыль Люсьену и завороженно наблюдая, как перекатывается под кожей адамово яблоко, пока он пьёт.

– Ром, – ответил он. – Классная штука, да?

Морруэнэ кивнула, отхлебнув ещё и украдкой содрогнувшись от обжегших носоглотку паров спирта. Она полюбовалась капелькой спиртного, оставшейся на горлышке бутылки, и слизнула её. Дыхание Люсьена вдруг оказалось совсем близко, смешиваясь с её, и пахло тростниковым сахаром. Морру подняла взгляд.

– У тебя действительно такие жуткие глаза, как говорят, – сообщил Люсьен прежде, чем поцеловал её.

Следующие несколько минут прошли в молчании. Морруэнэ, впрочем, доставляли некий моральный дискомфорт несколько вещей: как установить чёртову бутылку на сиденье так, чтобы не пролить оставшееся содержимое, заметит ли он, что она в силу неопытности не понимает, что делать с собственным языком (и с его, надо сказать, тоже) и как вежливо убрать ладонь, которую он положил себе на брюки. Внутренние мышцы бёдер слегка ныли, видимо, оттаивая, то ли от выпитого, то ли от его руки.

Он разъединил поцелуй первым.

– Сколько тебе лет вообще? Двенадцать? – неожиданно задал Люсьен вопрос, который Морруэнэ будет ненавидеть ещё три года.



Искандера Кондрашова

Отредактировано: 12.04.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться