Афферентация

Размер шрифта: - +

186.

Полумрак под низкими сводами церкви кажется красноватым. Сотни свечей, тёмные от копоти образа, навязчивый едкий запах синтетического ладана, размеренный голос святого отца и толпа прихожан, по большей части согбенных и напоминающих клонов бабушки Кондратия. Сам Кондраш ютится в закутке между свечами и маленьким окошком, в которое виден клочок голубого весеннего неба, и пытается себя чем-нибудь занять. Он уже попереминался с ноги на ногу, заботливо зажёг от своей свечи несколько погасших, отчего-то получил за это нагоняй театральным шёпотом от какой-то старухи и теперь сосредоточился на том, чтобы наслаждаться порывами сквозняка из открытой форточки.

Бабушки не видно. «Когда все запоют «Символ Веры», значит, скоро конец службы», – задала она внуку ориентир в мутных водах духоты и скуки, а сама, двигаясь сквозь толпу, как маленький, но очень настойчивый ледокол, ушла куда-то в сторону алтаря. Каждую службу бабушка ставит свечки за упокой Николая и Елены, и Кондраш втайне мечтает, что бабушке за это сделает выговор какая-нибудь другая бабушка. Однако все бабушки здесь, похоже, в сговоре, и дружно клюют только представителей иных возрастных категорий.

Николай и Елена – родители Кондратия, и им совершенно точно не нужны свечки за упокой. Они миротворцы на эль, умирать не собираются и обязательно приедут его повидать если не на Пасху, то уж на Триаду точно. Возможно, ему даже презентуют туземный мушкет, но это ещё не точно. Кондраш увлёкся думами о том, насколько туземные мушкеты повышают школьный социально-иерархический статус.

Молитву-ориентир трудно с чем-то спутать: это речитатив, под который тёмное море толпы качается, гудя и резонируя десятками голосов. Кондраш даже забывает о затёкших ногах и подаётся вперёд, повинуясь странному порыву влиться в это море, но он практически не знает слов – его религиозное образование, как и у большинства в шесть лет, зависло на коверканьи странно звучащих слов из «Отче наш».

Когда пение-гул утихает, служба и не думает кончаться, но Кондратий, полный надежд на лучшее, начинает медленное отступление к выходу. Ретироваться не получается без сыплющихся со всех сторон шиканий, но с некоторыми вещами нужно просто смириться. Кондраш знает, что занимать стартовую позицию надо заранее, чтобы, когда народ валом повалит из церкви, не позволить себя затереть и со всех ног бежать к стене кладбища.

Стена похожа на многоярусные соты – чтобы осознать, насколько тесно живётся на альфе, достаточно иметь в виду, что и после смерти можно рассчитывать, в лучшем случае, на ячейку тридцать на тридцать сантиметров с кучей соседей со всех сторон. Но Кондратия вовсе не заботят философические рассуждения – если не хлопать ушами, обгонишь остальных детей и набьёшь полные карманы конфет и варёных яиц. Кондраш мал ростом, и фора нужна ему ещё и для того, чтобы влезть за добычей повыше, используя углубления ячеек, как ступеньки. Однажды Кондраш по неосторожности задел ногой стопку водки, когда лез наверх, и кладбищенский бомж, разочарованный таким поступком до глубины души, гнал его аж до ограды. Все знают, что непременно мучительно помрёшь, если наешься конфет с кладбища, но такие мудрости обычно мало понятны из-за дикции говорящего, которому эти самые конфеты мешают говорить внятно.

Кондратий топчется у пока закрытых дверей – у окна было лучше, а здесь совсем нечем дышать. Он приподнимается на цыпочки, стараясь взглянуть поверх голов, и замечает бабочку. Шоколадница, красная с коричневыми и синими крапинками, порхает над головами прихожан – наверное, прилетела через форточку с улицы. Кондраш тянет руку вверх, и бабочка, бестолково и бессистемно потыкавшись по церкви, садится ему на палец. Кондратий подносит руку с бабочкой к глазам.

У шоколадницы есть лицо. Это совершенно невозможно объяснить внятно, но она смотрит на Кондратия вроде бы даже укоряюще, а потом открывает рот и орёт:

– Проснись и вали отсюда!



Искандера Кондрашова

Отредактировано: 12.04.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться