Алёнкины горизонты

Размер шрифта: - +

3

Возле печи шептались.

– Третий день молчит. И не шелохнется. Вот взяла бы тряпку, да по харе ей.

– Запади, старая. Чего с утра занялась? Не вишь – тяжко ей.

– А чего тяжко-то? А мне не тяжко? Хлеб на её изводим, а пользы никакой.

– Тот уж она тя объела. Того и гляди схудаешь. Девка, может, хворая, а ты её коришь.

– Тоды к Причалихе её веди, пущай излечит хворь енту.

– Причалиха что, токмо нутряну хворь извести может, а тут явно бес сидит. Не, Причалиха не смогёт. К отцу Кирьяну нать, он ейного беса быстро сладит.

– Так веди к отцу Кирьяну. Шо, так и станем на её смотреть?

Старик поднялся с лавки, подошёл ко мне. Совсем седой. И борода по грудь. А лицом добрый. Где-то я видела это лицо. Где?

– Слышь, милая, ты на ноги-то подымайся. Сведу тя к отцу Кирьяну, он те враз излечит.

Я встала. Сидеть ли, стоять ли, идти – какая разница? Земля всё равно давить будет, потому что тяжёлая – я знаю, я чувствую. Я видела.

Старик взял меня под руку, подвёл к двери, положил ладонь на затылок, нажал, пригибая… Солнце… Солнышко…

– Вот, батюшка, глянь…

Жёсткие пальцы тронули лоб, оттянули нижнее веко, очертили крест перед глазами. Голос утробный коснулся слуха:

– Благодарим тя, поём, славим и величаем крепкую, и великолепную силу державы власти твоея-я-я…

Губы шевелятся… будто спешат куда-то. Спешат? Меня заколотило: спешат?

– Нет в ей беса.

– Как же нет, батюшка? Ты лучше глянь.

– Да гляжу, - и уже мне. – Слышь меня, девка? Отвечай!

Я прошептала:

– Слышу…

– Бает, - удивлённо протянул старик. – Надо ж, трое дней молчала…

– Ступай. Да боле с пустыми заботами не приходи.

Старик засуетился.

– Спаси тя Бог, батюшка, спаси тя Бог. Ты уж не побрезгуй, прими гостинец. Тут хлебушек ржаной да сальца малость, да лучок с огороду.

Поп отстранился.

– За сие брать не можно.

Церковь… Высокие своды, свечи, лица по стенам. От дверей узкая полоска света… Я никогда не была в церкви. Илонка звала, но я не ходила. Трудно. Каждый раз, когда подхожу к церковным воротам, в душе возникает протест. Не знаю откуда он берётся, наверное, воспитали так, потому и крестик никогда не носила. Крестик…

Я сунула руку за пазуху – вот он, на верёвочке. И смотреть не надо, на ощупь можно… нацепил-таки… Сволочь! Как же… как… Возьми одёжку, сестрицы она, вы с ей схожи – чёрт с тобой схож! Чтоб ты!..

Я задохнулась. Вот ведь, нелюдь, довёл до греха… всякие слова непотребные… поступком своим. Найти! Найти этого изверга и в глаза ему…

– Где Дмитраш?

Они посмотрели на меня так, будто я ещё не выздоровела. Поп вздохнул, а дед сказал ласково:

– Подём, милая, подём на волю.

Жара. Снова жара. Каждое лето одно и то же. Всегда. Почему нельзя немножечко дождей, самую малость? Капельку! Ведь это не сложно. А ещё этот…

Я встряхнулась.

– Дед, где Дмитраша найти?

– Дмитраша? Это коего? Со Спиридоновой улицы? Али с Нижнего посаду?

Память вернулась быстро, почти одновременно с обидой и неприятием жаркого солнца.

– Кто ж его знает, не спрашивала. Высокий, плечистый, в кольчуге, борода светлая. И конь рыжей масти. Ты должен его знать, видный товарищ.

– Товарищ?

Я поморщилась.

– Ну, муж, мужчина. Как тебе объяснить? Не старый, лет тридцать. Глаза серые.

Старик покачал головой.

– Такого не ведаю. Тот, шо со Спиридоновки, ровесник мне, а с Нижнего посаду на прошлой седмице в Макарьев отправился, не вернулся ешо. Да и коня у ево нет. Рыбак он.

– Нет, только не рыбак. Этот солдат, воин. Справный воин.

Очень справный. Подкатил, охмурил и в землю закопал. Второго такого справного не сыщешь. И, главное, не подумаешь. Вот с другом его сердитым всё понятно, на лице печать неизгладимая – привет из девяностых, от него всего можно ждать. А Дмитраш… Дмитраш…

Я вздохнула: д-а-а-а, привела нелёгкая в места дальние тёмные. Вместо экзамена, который я наверняка провалила, угодила в великую и славную древность. Впрочем – великая и славная она для папы, для меня – хуже быть не может. И дело даже не в экзамене. И не в этом старом валенке. Ишь, уставился, радуется чему-то. Чему? Что тут есть такого, чему радоваться можно?

Я вдруг разозлилась. Я и так не очень добрая была, а тут и вовсе распалило. Захотелось отыграться на ком-то за все минувшие неудачи, излить из себя эту злость, выплеснуть. На кого? Понятно, на пенька этого старого. Не в церковь же обратно бежать.

– Ты чего, дедуля, на меня уставился?

Старик не понял.

– Уставился?

– Чего смотришь на меня, говорю?

– Так ить, - старик пожал плечами, - как же на тя не смотреть? Ты ж вон вся какая…

– Какая?

– Да будто не наша. И говор… Ты, часом, не пирсиянка будешь?

– Если только от слова "пирсинг".

– Чё?

– Нет, дед, не пирсиянка.

– А жаль, - покачал головой старик. – Намедни был у нас один пирсиянец. По Нижним торговым рядам ходил, товар приглядывал. Крупный такой муж, суровый. Вы с им чем-то схожи. Токмо он чернявенький, а ты вся белёсая. Вот я и подумал: не родня ли?

И ушла злость. Не знаю, то ли вид этого старика наивного успокаивающе на меня подействовал, то ли просто злиться расхотелось, однако результат оказался положительный. Я вдохнула, выдохнула и огляделась.



Олег Велесов

Отредактировано: 06.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться