Алмаз души

6. Эрос и Танатос: Свадьба на кладбище

Изящная урна из высокопробного чёрного мрамора, изрезанного тонкими молниями светлых прожилок, гармонично сочеталась с серо-голубыми оттенками интерьера ниши. Если не думать, что тёмная плотно упакованная порошковая субстанция внутри этого строгого элегантного сосуда, это всё, что осталось от его лучшего друга, то можно было любоваться явленной картиной, почти как произведением искусства. Он заменил пластиковую бутылку с водой на высокую прозрачную прямоугольную вазу из толстого стекла и принёс люцерну – фонарик с помещаемой внутрь свечой, подвешенный на кованном держаке.

– Достойно, да, – оценил Марк.

Перед этим он долго, молча всматривался в старую фотографию Андрея. Воспоминания наползали на них обоих, но они предпочитали об этом не говорить.

Ещё до того, как появился Марк, он успел побывать у той ниши, в которой был похоронен пятилетний малыш и которой интересовались Мария и странный незнакомец в чёрном плаще. Там всё оставалось неизменным. Только свеча в пластмассовом стаканчике выгорела до самого основания.

То загадочное событие не давало ему покоя. И не только потому, что к нему была причастна Мария. После вчерашней скомканной встречи с ней в кафе, он внезапно проснулся среди ночи от того, что понял, что он уже видел этого человека, которому пришёлся по вкусу пепел давно умершего ребёнка. Это он был за рулём «Порше», который протаранил «Ямаху» Андрея! Точно! Абсолютно точно! Хотя он только мельком увидел его неясные черты лица в боковом зеркале, но тот безумный, отмороженный взгляд, из-за которого он и бросился вдогонку за гибельным автомобилем, навсегда врезался в сознание. И эти же, наполненные пустотой глаза, непонимающе смотрели на него, когда он возмутился действиями их обладателя. После этого открытия он уже не смог уснуть глубоким сном, и, временами впадая в полудрёму, размышлял о том, что всё это могло означать. Проще всего было свести всё к случайным совпадениям. И скорее всего так и было – нагромождение случайностей. Маловероятно, но такое бывает. Пусть это объяснение будет основным. Но если допустить другие варианты? Почему этот поедатель праха (кстати, как по-научному? – некрофаг?) выбрал нишу, к которой подходила Мария? Связано это с ней? Возможно – да. Но возможно – нет. Вполне возможно, что Мария не имела ничего общего с тем, что произошло после её ухода с кладбища, а касалось это как раз его самого. Он ведь тоже долго оставался у той же ниши, рассматривая её и фотографируя. И это потом могло привлечь к ней мерзкого некроманта. Или приманкой послужил всего лишь огонёк горящей свечи? Но как быть с тем, что осквернитель могилы к тому же оказался виновником несчастья его друга? Опять совпадение? Или это связано с ним самим? А может быть и с ним, и с Марией? Откуда, откуда у него такое чувство, что они давно друг друга знают, давно близки, что у них есть что-то сокровенно общее? И её реакция, когда они впервые встретились у ворот кладбища, – она ведь едва не бросилась ему на шею в самое первое мгновение... Ему показалось, что с этим вопросом он приблизился к какому-то важному открытию, которое перевернуло бы всю его жизнь. Но пока он не смог прорваться сквозь невидимую грань, перейти в другое измерение понимания. И оставался, конечно, самый главный вопрос, – поведение человека в чёрном плаще, – что означало это поглощение человеческого пепла? Это даже не было похоже на ритуал какой-то сатанинской секты, – он получал явное физическое наслаждение, как от наркотика.

– Надо бы помянуть, – сказал Марк.

– Помянем, – согласился Оскар.

Он достал из полиэтиленового пакета невысокий бокал и поставил его на полку перед нишей, два других вручил Марку. Бокал в нише накрыл плоской перфорированной ложечкой, а на неё положил кубик сахара. Из пакета достал бутылку из тёмного стекла и перед тем, как её откупорить, дал рассмотреть Марку.

– Абсент, – прочёл Марк надпись на самодельной этикетке.

– Из его запасов, – сказал Оскар, – Его собственного изготовления.

Он аккуратно наклонил бутылку над бокалом в нише. Ароматная зеленоватая жидкость пролилась из горлышка на белый сахарный кубик, превратила его в изумруд, просочилась сквозь узорные отверстия ложечки, наполнила бокал на четверть. От зажжённой спички ярко вспыхнул сахар, пропитанный крепким напитком, огонь тут же перекинулся на жидкость внутри бокала. Капли расплавленной карамели закапали в голубое пламя, объявшее внутренность бокала.

– Он из наркоза нормально вышел. А под утро умер. Потом оказалось санитар один отправлял пациентов на тот свет по своему усмотрению, – рассказывал Оскар, пока готовился напиток.

– Тело три месяца не отдавали, не могли разобраться, что он там вкалывал. И вообще показывать не хотели. Типа – пока следствие нельзя, а потом сразу в крематорий отправили и не сообщили. Вернее, его бывшей послали уведомление в Россию. А той всё равно. А я для них никто. Я случайно вовремя узнал. Уже в крематории всех на уши поставил, чтоб дали проститься по-человечьи. Не знаю, то ли санитар вколол что-то такое, то ли они там эксперименты ставили, но такого никогда не видел. Тело всё абсолютно белое, высохшее, задубевшее, кожа, как выделанная. Думаю, если его так оставить, он бы и не разлагался как мумия. И глаз не было. Может высохли или внутрь черепа ушли или, наоборот, совсем из орбит вылезли. Но веки были впавшие, как лунки.

Он забрал пустой бокал у Марка и, перевернув его, накрыл горящий сосуд. Пламя быстро погасло. Оскар снял бокал, взял ложечку с остатками сладкого расплава и размешал содержимое бокала.

– Ты как? – спросил он Марка, – так же?

– Нет, наливай как есть. Не разбавляй.

– А он любил как положено...

Он налил Марку порцию побольше, а себе плеснул совсем на дно и добавил воды, изменив цвет напитка.