Алмаз души

14. Эрос и Танатос: Любовь на крышке гроба

Прощание с Марком проходило в том же малом обрядном зале, что и с Андреем. Тот же церемониймейстер говорил те же слова о том, что жизнь хрупка и в любой момент она может вдруг оборваться; что, когда такое происходит с молодым, ещё вчера полным сил и энергии человеком, имеем ли мы право в своей безутешной скорби обвинять в несправедливости высший суд? Жизнь дана человеку для испытания его верности богу, и всевышний в любой момент может призвать к себе своего раба и потребовать от него отчета. Великий грех роптать на создателя. На все воля господа...

Такой же закрытый лакированный белый гроб на постаменте, тот же тусклый свет электрических свечей, те же напольные вазы по бокам полные цветов. Изменился только фотографический портрет с чёрной лентой наискось у подножия постамента. Немудрено, что он испытал сильнейшее дежавю. Удивительным, однако, было то, что ему вспомнилось не прошлое посещение этого зала во время похорон Андрея, – он и так знал, что здесь был. Это было нечто совершенно иное. Он отчётливо понимал, что всё это уже с ним однажды происходило, но только не в прошлом, а как будто бы в будущем. И он не сидел на скамье в этом траурном зале. Он находился в белом гробу на возвышении, и это были его собственные похороны. И самым неприятным было понимание того, что в этом гробу до него побывал не один покойник. Служащие крематория, наверняка делали хороший бизнес на гробах, продавая один и тот же бессчётное число раз. Ведь они же не сжигали его вместе с телом покойного. Он немало заплатил за этот, с телом Марка, и в прошлый раз, когда хоронил Андрея. Покоясь на жёстком ложе в кромешной темноте и заодно видя всю картину со стороны, он пытался придумать как организовать так, чтобы гроб, в котором он лежал, не смогли использовать по следующему кругу.

Церемониймейстер закончил свою речь и спросил: «Не желает ли кто-либо сказать несколько слов? Выразить скорбь об усопшем?»

 Он поднялся с места и, сделав несколько шагов, обернулся. Зал перед ним был совершенно пуст. На скамьях не было ни единого человека.

– Наверное, будет неправильно, – заговорил он, – если в такой момент ничего не будет произнесено на его родном языке, и тем, кто вместе с ним в своё время прошёл непростой отрезок жизни, а не совершенно чужим человеком. Любая смерть, тем более давнего друга, учит оставшихся ценить то самое дорогое, что у них есть – людей, идущих вместе с ними по жизни.

С первыми же его словами отворилась дверь, и в зал вошла Мария. Она несла в руках большой букет тёмно-красных роз и, пройдя по проходу между скамьями, возложила цветы на мраморные ступени прямо перед портретом Марка. Он был рад, что она пришла. Ведь это ценой жизни его товарища удалось вернуть ей её сокровенное достояние.

– В другой жизни мы звали его: «Метка», потому что… Потому что он просто был лучший.

Он хотел рассказать о том, что он был лучшим снайпером во всей бригаде, несмотря на молодость. Сколько им тогда было? Всем не больше двадцати двух. Что его огневая поддержка спасла немало жизней, в том числе и его самого. «Редкая метка» – переиначил он свою любимую поговорку и за это и получил своё прозвище. Что каким-то непостижимым образом им троим удалось выйти из того пекла не переломанными и найти подходящее дело в новой жизни. Что потом их пути разошлись, и он никогда не мог себе представить, что всё обернётся так.

Всего этого он не сказал. Он смотрел на Марию.

Она постояла недолго со склонённой головой перед гробом Марка и покинула зал прощаний, не взглянув на него. Может быть она принимала на себя слишком большую долю вины за то, что случилось с его другом, и ей тяжело было встречаться с ним взглядом. Или же ей претило в нём что-то другое, о чём он не имел понятия…

Он обернулся к распорядителю и дал знак. Зазвучала траурная мелодия, и гроб с телом Марка стал медленно уезжать в проём в стене. Наконец створки дверец закрылись, и он поспешил к выходу.

Видимо в главном траурном зале тоже только что закончилось прощание с какой-то очень важной персоной. Судить об этом можно было по очереди, образовавшейся перед воротами крематория. Сквозь ограждение он успел ухватить взглядом вдалеке фигуру Марии прямо перед тем, как она свернула на поперечную улицу, ведшую к воротам кладбища. Он влился в очередь и целеустремлённо пробился сквозь толпу к выходу. До перекрёстка он добрался как раз вовремя, чтобы заметить, как она вошла в ворота кладбища. Он последовал туда же.

В центральной аллее её не оказалось. Он дошёл до рядов ниш колумбария, где он наблюдал за её странными действиями в первую их встречу. Её нигде не было. После полутора часов хождений по всей территории и безуспешных поисков начало смеркаться. Она опять скрылась неведомо куда. Раздосадованный он решил, что не покинет кладбище пока не найдёт её, даже если ему придётся заночевать на какой-нибудь могиле. Разумнее всего было вернуться к тому месту, где погиб Марк. Раз она пришла на его похороны, то, вполне возможно, придёт и туда почтить его память.

Ещё не добравшись до нужного места, он издалека увидел, как кто-то открывает дверцу ниши, где стояла урна с прахом Андрея и вынимает урну. На этот раз это не был тот человек в чёрном, безнаказанный виновник смерти Андрея. В сумерках он разглядел, что это был хорошо знакомый ему телохранитель Хозяина. Он поставил урну на землю, вскрыл её и вынул оттуда капсулу.

– Эй! Любезный! В чём дело? – крикнул Оскар и ускорил шаг, а потом перешёл на бег.

Телохранитель, не обратив ни малейшего внимания на его окрик, взял капсулу под мышку и пошёл в другую сторону.

– Нехорошо нарушать покой усопших, земляк… – выдохнул в широкую спину Оскар и сзади обеими руками вырвал капсулу.

Бычара развернулся на полушаге и ринулся на него всей своей тушей. Играючи сбил его с ног и, сдавив коленом грудную клетку, прижал к асфальту.