Амораль

Размер шрифта: - +

ЧАСТЬ 2

Полузадушенный стук в дверь грянул словно оркестр, на мгновение вынуждая Карму оставить все дела: бросить в бездну мысли, мчавшиеся рваными движениями пьяной хабанеры¹, смять рассвет в серую жемчужину на краю сознания и отнять трескучие голоса у птиц за окном. Она оглянулась на себя в зеркало: по-прежнему в банном кимоно, полуобнаженная, только после душа, без грамма косметики, – пленив рокотом квартала развлечений, забрызгав страстью, сегодняшняя ночь не отпускала ее до сих пор. 

Она уже знала, кто стоит по ту сторону двери, и боялась этого. 

Звук повторился. Спутанное в страхе, внутри сладостным эхом замерло дыхание. Ее душа, чувственный механизм, была в предвкушении эйфории. Прямо сейчас, вот-вот, дымовая 
завеса накроет ее. 

– Что такое? – Дверь открылась ровно настолько, насколько было необходимо. Настолько, чтобы он увидел – на ней нет места для одежды и для нового обмана. 

– Мне надо кое-что тебе сказать. Это очень важно и срочно, – Он изумился собственной настойчивости. 

Бессонная ночь рассверлила зрачки Сина в две чернильно-черные скважины. Слова давались ему со злостью и с трудом, разворачивая смолянистую темноту еще шире, еще глубже, почти раня ее. 

– Подождать можешь? Ты видишь, я пока не готова, а нам скоро выезжать. 

– Пожалуйста, одолжи денег. 

Наизнанку она ликовала. Мысленно смеялась до боли в скулах, сохраняя по-прежнему задумчивое выражение, подвязанное на тройничных нервах у висков. Занавес был легковесным и простодушным, как брошенная в глаза стеклянная пыль, размывающая четкость очертаний и контуры приличия. Простая уловка в сравнении с тяжелой артиллерией. Если бы он закричал от боли или заплакал, окровавленный приполз к ее двери – считай, со всем было бы покончено на месте – тупик, предел, финальные титры в замолкающем свете рамп. 

Поколебавшись несколько минут, Карма впустила его в комнату, где витал аромат кофейных зерен, сгущенного молока и сандаловых благовоний. Тотчас усевшись перед трюмо, занялась прерванным ритуалом. Будто в тихую гавань, которую отчаянно искал, он якорем нырнул в кровать и пахнувшее нею постельное белье. 

Карма неторопливо высушила волосы, вновь пшеничной россыпью прямых стрел обрамившие лицо, и обратилась к нему: 

– Зачем тебе деньги? 

– Осталась одна сигарета, и та промокла… А, это не важно. 

– То есть… тебе просто любым способом надо было зайти, оказаться здесь? 

Он рассмеялся, хрипловато, отрывисто, будто разоряя запломбированные тайники. 

– Да. 

– Не знаю, что и думать. Удивил меня. 

Лгунья. Она осознала алхимию происходящего раньше Сина – до того, как он поспешно вернулся к ней, забыв о дороге к своему дому, в бессвязных видениях вспоминая их переплетенные в любовной горячке медленного танца тела. Алкогольные пары рассеялись четверть часа назад, и Карма успела оценить толщину стен лабиринта, в который без оглядки вошла вслед за ним, ведомая теплотой его рук и властными интонациями. Тесно-тесно сшитые красными нитями, опьяненные моментом, они двигались наощупь. Впереди Карма могла видеть только его широкую спину, заслонившую высокие стены, – какая разница, насколько они высоки и непробиваемы сейчас, когда Син ведет ее. Исчезающих в рутине расставаний и встреч, тающих в переходах дней, их занесут в Красную книгу. 

– Иди ко мне, – позвал он, хватая рукой пятьдесят сантиметров пустоты. 

Это наваждение завершится неспособностью даже посмотреть друг на друга, раздирающей напополам, отделяющей будто затупелым ножом нежную кожу от живого мяса, осиротевшую душу от белых костей ненавистью. 

Ее семнадцатилетняя душа откликнулась на призыв Сина, но тридцатилетний опыт не шевельнул и пальцем. В разрезе и форме его глаз, сощуренных, пробивающих ознобом, она читала маленького мальчика и уставшего мужчину одновременно. 

Она ошибалась, конечно же. Он ставил оставшиеся фишки и фибры души на ее осторожность. Завтра наступит завтра, а его прочное семейное положение сработает качественным предохранителем, который не даст сбоя. Не к лицу женщине с принципами идти напролом сквозь тьму подземелья, стирать об терния ладони, чтобы на краю вселенной столкнуться с монументом, поставленным во имя другой. 

– Син, о чем таком важном ты хотел рассказать мне? Учти, я не жилетка, в которую плачутся по пьяни. 

– Вымотан, – вздохнул он, растирая покрасневшие глаза. Его изнеможение вылилось в избитую фразу. Он презирал себя, видел будто бы сверху. И просто хотел ее близости. Способный сказать что угодно, поклясться слезами Христа и стопами Будды. – Я устал отдавать, чтобы выжить. Устал брать, чтобы выжить. 

– И кто тебе доктор? 

– Нежность, – с горечью усмехнулся он. Ненавидя себя самого, предположила Карма. 

Он наблюдал за каждым ее чисто женским, истинно-женским движением. Серо-черные линии мягко оттенили полукружья ее ресниц, хрупкая бледность замерцала на ее губах. 

Зеркальное отражение подсовывало ей, куда бы она ни скосила взгляд, бесформенно расплывшийся мужской силуэт на двуспальной кровати. Говорил он от всего сердца, бронируя в чувства мгновенную истину, здесь же умирающую на изгибах его предплечий; говорил так, будто вбивал камни под кожу, от того и страдал. 

– Ты закончила? – вновь спросил он с проблеском надежды в безысходной, неизбывной тоске. 

– Можно и так сказать. 

– Иди ко мне. 

– Мне и здесь удобно, я ведь как психоаналитик, как Фрейд. 

– Оставь, иди ко мне, – повторил он. – Я хочу лишь обнять… тебя. 

Перед ее мысленным взором пронеслись последние пять месяцев: недосказанность, безразличие, отчужденность, холодность, обособленность, расчетливость, подозрительность, грубость и… желание тепла? 

Сочетание, попахивающее бульварщиной – фамильярными отношениями человеческих единиц, которые не принадлежат даже собственным мирам. 

– Хорошо. 

Она глотнула побольше кондиционированного воздуха - вдруг он сумеет отрезвить ее, убережет от безрассудства? Напрасно. Забираясь в болезненно-уютные объятия этого мужчины, она вспоминала также о том, что подобные случаи были частью ее прошлой жизни. Ее кармой. В чем-то они с Сином были схожи. Раньше, она отдавала себя без прибыли и без остатка, позволяла докурить до фильтра. 

– Боже, как это приятно. Лежать вот так, ощущать тебя, твою прозрачную энергию… и нежность. Без секса, без похоти. 

Он крепко обнял ее, вжимаясь сплетениями мышц и зажимами суставов в мягкие линии. 

– Я не могу отпустить тебя, – он поцеловал ее в белый лоб. Аромат свежести распространялся от волос Кармы, от податливого женского тела, обволакивая его невесомостью. Бестелесностью. Син вдыхал сотканный из ее плавных запахов кислород, будто последние, отрешенные атомы на Земле. 

За ощущением его мужественной, темной силы, она забывала о каких-либо предрассудках, растворяясь в бесконечно-вечности, которая наступала прямо сейчас и здесь – ее поступь она ощущала на коже вслед за осторожными движениями загорелых пальцев. 

Такая высокомерная и слишком собственная. 

Син никак не мог представить, что двойником окажется именно она, Карма. Только подкрепленные сваями наблюдений его чуткие нервы, замешанные на крови романских племен и европейских дворян, пусть и наполовину омертвевшие, но подводили редко. 

Что мы делаем? Зачем? 

Убиваем настоящее, пока оно не убило нас собственной неумолимостью и твердостью. 
Время ненависти отравляло их нежности, убивая этой самой минутой. Запретный плод недаром сладок. Он разъедает изнутри - достаточно одного-единственного прикосновения. 

И тем не менее… он был женат, а у нее были принципы. 



Виктория Янковская

Отредактировано: 06.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться