Амораль

Размер шрифта: - +

ЧАСТЬ 4

Рядом с женой он был не то чтобы лучше и не то чтобы сверхчеловеком. Он выглядел человеком больше, чем являлся на самом деле, размягченный покровительственной опекой, безотказной заботой и самонадеянностью женщины, подарившей двоих детей благоверному супругу. Глумясь, ей бы он не швырнул в лицо, указав аккуратно подстриженным и отполированным ногтем на черно-белую карточку 3,5 на 4,5: «Когда я сделал эту фотографию на паспорт, – уже убил четверых». Перед той, другой, он не устраивал бы надругательств над своей личностью, не использовал бы самоуничижение как экспериментальный метод ревизии истинных чувств жены. Он бы не смешивал землю с солнцем. 

А с ней просто как-то повелось быть собой. Сначала лишь безответно собой. Ему было глубоко наплевать на чувства посторонних, отвечавших Сину одноцветным безразличием – этот мужчина был тем, кто отказывался играть в чужие игры и не признавал развлечение добродетели с забавами наручников. Его персональная монополия базировалась всегда на одной и той же ожесточенной, остроугольной мысли, на одной и той же одержимости, имя которой Необходимость. 

Благодаря, то есть «благо» «даря», своей необходимости Сину позволялось дышать, есть, пить, спать – одним словом делать все то, чем заняты изо дня в день обычные люди. Жена была его Необходимостью. Мягкая, чуткая, теплая, словно шоколад со вкусом чайного дерева и топленого молока. 

По шкале Рихтера¹ их тайная связь не дотягивала до события века, которое положили бы в основу романа, затем экранизированного в драму с элементами фантастики. Карму прельщал тот факт, что это просто происходило. Случалось, она засекала едва ощутимые парадоксальные мысли о «Пальмовых ветвях», «Золотых глобусах», «Оскарах» и прочих побрякушках, о, подобных монохромным биркам на одежде, максималистских ярлыках на сюжете творимой ими истории – ярлыках, присущих экзальтированному обществу и неоперившимся добытчикам успеха на поприще бизнеса. Она чувствовала моральное бессилие против настоящего, но при этом ее совесть почти благосклонно наблюдала за Сином и его супругой с расстояния где-то между пониманием и принятием. Преувеличенно спокойно, будто исполненная чувства долга, она прощалась с ним после рабочего дня, исполосованного вкрадчивыми поворотами головы и пришвартованными к ее лопаткам выразительными взглядами. Ее уверенность граничила с верой религиозного фанатика, с непоколебимостью идеологии фашиста – когда его не было с ней, он был с женой. 

Характер этого контроля был серьезнее слежки секретных служб и программы защиты свидетелей – то был контроль равновесия полунравственной реальности. Будучи в страшнейшем неведении, спутница жизни по закону помогала Карме удерживать мужчину от рецидива перманентных измен, от возобновленной патетики блуждания. Между двумя противоположно несвятыми женщинами, с одной из которых его удерживала клятва у алтаря, а с другой – клятва данная себе, он был как между Сциллой и Харибдой². 

Мужчины ее бытия сдавали вахту одиночеству, точно несущему караул на смотровой башне неприступной цитадели. Серебряное кольцо на безымянном напоминало о том, чего у нее нет и скорее всего не будет – как имени у человека, который родился под Безымянной планетой. 

В передышке между совещаниями и бесконечными просьбами клиентов, в темном узком коридоре, где стены напоминали о клаустрофобии и революции, они порой перешептывались, ожидая лифта или репрессий. То ли заговорщики, то ли контрреволюционеры. То ли она слишком сильно прониклась Оруэллом. 

– Скажи, ты долго стоял перед дверью? Тогда? 

Карма могла опустить заржавевшие детали, снять натершие шоры. То утро жило в каждом из них. Видело во сне кошмары, просыпалось, вставало вместе с ними, вновь пило горький черный кофе вполовину разведенный с рассветом. Его утро даже успевало поцеловать жену и близнецов, а ее – расправить белые простыни, словно парламентерские флаги. Кто-то из двоих должен был наконец-то сдаться, уступить приличиям и пойти на примирение с контрастом мрачных реалий. Или отрастить легкую щетину, как сделал Син. Его жене нравилось амплуа с налетом искусственной брутальности. По красным линиям на щеках и шее, оставшимся в качестве намека памяти о его губах на ее коже, Карма видела разницу – она будто слышала мысли его супруги, пусть не глядя ему в глаза и – боже упаси! – не спрашивая о том, чем он думает. У них было слишком много общего, причем оба не догадывались насколько. 

– Да, – просипел он. Сейчас Син видел ее краем глаза, сосредоточенно вспоминая, каким может быть следующий вопрос в этой стратегической партии. Все шахматные партии он знал наизусть, разучив правила повседневности лидеров и тренинги Бодо Шефера об управлении временем. И те, в которые играют люди, и те, где играют в людей. 

– Прямо как Кафка? – «Чем дольше медлишь у двери, тем более чужим становишься. Франц Кафка», глухо процитировало ее сознание голосом матери. 

– Это кто? Твой любовник? 

Да, убеждения имелись и у него. Жена, семейная жизнь, темное прошлое, вечные измены… Эти остатки, объедки на блюде, оставляли странное чувство неловкости из-за съеденного – вроде бы он утолил свой голод, его порыв был естественным, а с другой стороны, стоило ли пускаться во все тяжкие, вдруг он обошелся бы гораздо меньшим количеством… всего?! 

Проходящий мимо них Экзюпери над чем-то громогласно рассмеялся. Смех постороннего четко отразил глубинную иронию мыслей, которые никто не отваживался произнести вслух, чтобы не дать им справедливое название. Работа словно второе Я, маска, облегавшая тело эластичным футляром, пропускавшим спертый воздух и гипнотизирующее тепло, лежала на каждом. Растопленное молчание, вызванное появлением сотрудников, было схоже с потерей сознания. Вы лежите, чувствуя затылком холод земли, а глаза устремлены в небо. Кто-то кричит, пытается растормошить – а вы видите абсолютность и безызвестность окружающего мира, и тело не слушается. Так и они – бежали на коротком металлическом поводке раздумий и уз, определяющих их судьбу, забыв определить своим умом себестоимость. 

Син свежо помнил узколобую беспомощность, которая мужчиной воспринимается гораздо больнее, по-другому. Карма также сталкивалась с ней, убегая от жениха. А Экзюпери, который продолжал заливаться своим идиотским заразительным смехом? Никто не знал, что и этому продавцу душ посчастливилось почти побывать на том свете, почувствовать холодный расчет приближающегося обморока от потери крови. 

– Что ты нашла во мне? – спросил Син, доставая пачку английских сигарет. Рубашка от Прада натянулась на его широких плечах, словно в следующее мгновение от нее останутся лоскуты, лишь напоминающие о том, что когда-то она была рубашкой от Прада. – Я сам себя не нахожу. 

– Заповедник. 

– Надеюсь, мы друг друга поняли правильно. Никаких привязанностей? 

О, она прекрасно знала суть Закона косвенных усилий³ и других законов ментальности, с поразительным успехом наловчившись применять мародерскую практику на живых прямостоящих людях. В их прочном усвоении брали первоистоки ее очарование и необъяснимая притягательность в чужих глазах – она завораживала, мерцала, не прощала, нежничала, ностальгировала с добровольного разрешения, покупая души вместе с советами за проницательный взгляд сине-серых глаз. 

Вместо слов Карма крепко сжала его ладонь в почти мужском рукопожатии – буквально заставив Сина посмотреть ей в лицо. Это был гротескный выстрел Хемингуэя. Только что. Минуту назад, как умирают люди, так умирают и чувства. Здесь было что-то неуловимо французское. В воздухе будто прозвучало на мгновение томное Parlez-vous... franсais? ⁴ Где по другую сторону зеркала ее фразу встретила мученическая смерть. 

Ce n'est pas nécessaire pour moi⁵. 

*

[1] Шкала Рихтера – классификация землетрясений по магнитудам, основанная на оценке энергии сейсмических волн, возникающих при землетрясениях. Шкала была предложена в 1935 году американским сейсмологом Чарльзом Рихтером (1900 1985), теоретически обоснована совместно с американским сейсмологом Бено Гутенбергом в 1941 1945 годах, получила повсеместное распространение во всем мире. Она характеризует величину энергии, которая выделяется при землетрясении. Самые сильные землетрясения на Земле имеют магнитуду 9.0. 
[2] «Между Сциллой и Харибдой»: 
Так древние греки называли двух чудовищ, которые обитали по обеим сторонам Мессинского залива и нападали на корабли, проходившие мимо них. Иносказательно: быть (находиться) между Сциллой и Харибдой - значит подвергаться одновременно двум серьёзным опасностям. 
[3] Закон косвенных усилий гласит: «Вы гораздо проще ладите с другими, подъезжая к ним косвенно, а не напрямую» (взято из Брайан Трейси, «Достижение максимума»). 
[4] Вы говорите по-французски? 
[5] Это не нужно мне. 



Виктория Янковская

Отредактировано: 06.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться