Английская терция

Размер шрифта: - +

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

Не видеть не могу за всем, что зримо, 
Отныне без тоски твой вечный свет. 
Микеланджело Буонаротти



ТРЕТЬЯ ТЕРЦИЯ¹ 

Я чувствую кожей – что может быть правдивее, ведь тело никогда не лжет – сколь бы ни был велик страх, от моего тореро не услышать никогда. За криком «ayúdeme²» на коленях умирает история о трусости лжеца, сдавшегося без боя, – а на деле он даже не видит испаленных солнцем лиц, что обращены к нему, как к убивающему богу, лиц-фантомов, которые посещали в глубоких наваждениях еще Босха. Они и для меня предутренний, хлипкий туман над Темзой. Потому как ему все равно – там, в его голове, всегда остаются пароли. Невыносимо заученные. Разбуди его посреди ночи пылающих пожаров, он расскажет, как шаг следует за шагом, с закрытыми глазами. 

«Тореро, тореро!» 

Человеческие тени воют под французскими окнами, пробирая мою тростниково-нежную душу. Испанские нравы тяжелы. Кажется, в севильцах сохранился 1959 год, и коррида превратилась в единственное для них спасение, запечатлевшись на людях, словно некий сакральный знак, – и незнакомцы походят друг на друга, словно путешественники во времени, словно нет ощутимой разницы и прошедших пятидесяти лет, перешагнувших неумолимую черту миллениума. 

Со жгучей, грациозной ревностью я вспоминаю: под Млечным путем он открывал передо мной тайну о своей первой любви. Впитанной с молоком матери, солью Гольфстрима и тихими водами Гвадалквивира³, разносимыми на руках непокорного ветра, ею была Севилья. Он с восхищением влюбленного безнадеги оглаживал словами улицы города, даже грубое наследие речи басков смягчалось в гортани и уголках его тонких губ. Мой матадор был словно помолвлен на ней с детских лет, очарован без памяти ее чудесами, заворожен высотой обагренных золотом и кровью башен. 

Хотя она с трудом приняла его – лишь когда популярность легла на него сверкающим плащом и шляпа тореро стала падать на арене дном вниз⁴, обещая элегию, суля утопию. Какая глупая женщина. Разве его можно не любить? 

«Quien no ha visto Sevilla no ha visto maravilla», – повторял он, кивая головой и соглашаясь. «Кто не видел Севилью, тот не видел чуда». В эти подслушанные мгновения он был где-то на пиковой вершине Хиральды⁵ или, быть может, в водах фонтана Андалусия, вместе с тем мечтая, как мальчишка, о манеже славы, сотворенном истинно для жизни и смерти тем самым Аюсо⁶. 

В пленительных грезах уставший матадор пропускает мои волосы, будто нити шелка, сквозь пальцы, вышедшие из-под орудий отчаянного скульптора, но в Мадрид с собой не зовет. Он поднимает меня с прохладного мраморного пола в нашем древнеримском доме, в сердце старого квартала. В который раз находя меня, доставая из постели неги, он всегда улыбается и бережно поднимает за протянутую руку струящимся движением вверх. 

Здесь, вникая в его непривычно тихую испанскую речь, я становлюсь частью мозаики воспоминаний, разлитых во времени. Его страсть обретает во мне выражение и форму, обретает долгожданные речь и смысл, плавно утекая в настоящее. Просто. Исключительно. Я становлюсь Бесконечностью. 

Когда он надевает свой костюм, у меня перехватывает дыхание. Это произведение искусства. Все в нем тайный шифр: цвет, узор, расположение вязи золотых и серебряных вышивок, полудрагоценных каменьев⁷. Мастер дистанций и галантности, он, проявляя несвойственное терпение, ждал так долго, пока я научусь любить грубую силу красоты доспехов, в которых мой мужчина выходит на сражение. 

Он мой король в мире без монархии. Его королевство в пепле арены, которую топчут сильными ногами быки корриды. Дарующий им быструю смерть, он знает, что бык умнее лошади, но разум его направлен на разрушение. И десять долгих минут становятся жизнью вне ограничений для того, кто должен достать оба уха. 

Я обвиваю его за ногу, обтянутую чернильно-черным и монетно-золотым с вкраплениями алой паутины. Кожа упругая, узловатые скопления мышц перекатываются под тканью от каждого движения и шага в сторону, натягиваясь. Несгибаемый панцирь камзола царапает мою шелковую кожу, но я хочу его еще, еще выше. Поднимаюсь. Его предплечья, его плечи словно крылья, элемент каркаса самого костюма с золотыми пластинами, который стоит целое состояние. Я хочу повисеть на этом плече еще немного – я желаю остаться здесь навечно! Быть с таким мужчиной и желать его не зазорно. 

Обвивая его подтянутые бока, я молюсь о том, чтобы рога быка не нашли их в торопливой погоне за последними мгновениями. Полкоролевства, полжизни – я готова с ними распрощаться. И держась за меня, как за воздух, он выходит на поле боя вершить свой непередаваемо прекрасный красно-черный ритуал, он идет… 



[1] Последняя терция – терция смерти – включает в себя подготовку быка к смерти при помощи мулеты и его убийство шпагой. Матадор должен убить быка в течение 10 минут либо заслужить его индульгенцию, помилование у председателя корриды. 
[2] в переводе с испанского «Помогите мне». 
[3] Река Гвадалквивира – судоходная жила Севильи. 
[4] Перед представлением и посвящением терции матадор подкидывает свою черную шапочку. Традиция гласит, что хорошим предзнаменованием считается, когда шляпа падает дном вниз, а плохим – дном вверх. 
[5] Хиральда – одна из самых высоких башен-колоколен в Севилье, недалеко от Севильского Алькасара. 
[6] Речь идет о самой известной арене для боя быков «Лас-Вентас» в Испании, которая располагается в Мадриде. Ее создал архитектор Аюсо. 
[7] Из речи самого знаменитого современного создателя костюмов для матадоров Хусто Альгаба. 



Виктория Янковская

Отредактировано: 09.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться