Аника - дочь Перегрина

Глава первая

В городе Санкт-Петербурге на набережной реки Пряжки жила девочка десяти лет от роду, худенькая, невысокая, с черными волосами и золотисто-серыми глазами. Звали её Аника, а фамилия её была —  Перегрин. Жила Аника вместе с тетушкой Генриеттой в старом доме под снос. Генриетта Глюкеншпиль, очень высокая дама шестидесяти лет с выдающимся римским носом, бульдожьими брылями, квадратным подбородком и широкими пегими бровями, вовсе не приходилась Анике родной тётей. Семь лет назад она оформила над девочкой опекунство. Всю жизнь Генриетта Глюкеншпиль проработала в органах попечительства, устраивая сирот в приёмные семьи. А вот свою жизнь устроить не смогла, так и осталась одинокой старой девой. Когда же умер её старый обожаемый кот, бывшая котовладелица решила сама взять на воспитание какую-нибудь маленькую сиротку. Мечтая о том, как научит малышку играть гаммы и вязать кружевные салфетки, Генриетта обошла не один сиротский приют, но всё не могла найти такую девочку, которая бы ей сразу понравилась. Наконец в одном из детских домов она увидела очаровательную черноволосую малышку. У нее были ясные серые глаза, словно грозовую тучу изнутри осветило солнце. «Ах, какая глазастенькая!», — всхлипнула умилённая Глюкеншпиль и достала из вязаной сумочки вязаный же носовой платочек. 

Одно лишь не понравилось пожилой даме — девочка носила странное имя: Аника Перегрин. Родители, которые дают своим детям такие странные имена, заслуживают всяческого порицания, — изрекла Генриетта. Нельзя ли поменять девочке имя? «Что ж, не всем достаются хорошие имена», — посочувствовала сиротке госпожа Глюкеншпиль и взяла девочку под свою опеку. С тех пор Аника и жила вместе со старой Генриеттой в маленькой квартирке, навсегда пропахшей котами, прогорклым маслом и нафталином. Генриетта носила огромные очки в пожелтевшей роговой оправе и настаивала, чтобы к ней обращались «фрау». В одежде тётушка Генриетта отдавала предпочтение блузкам, вышедшим из моды еще в позапрошлом веке, тёмным шерстяным юбкам и кружевным шалям собственного изготовления. Седой пучок венчал генриеттину макушку, отчего голова её походила на луковицу. А сама Генриетта Глюкеншпиль в своей длинной шали напоминала гигантскую серую моль.

Вся система воспитания фрау Глюкеншпиль сводилась к огромному количеству запретов. Например, не уходить от дома дальше двух кварталов, не тратить сдачу на сладости, не валяться в кровати после звонка будильника, не входить в её комнату и не рыться в её вещах. Генриетта считала непедагогичным обсуждать с Аникой собственные чувства или мысли, ибо это могло пошатнуть её авторитет. Поэтому попытки поговорить с тёткой «по душам» превращались в общение с холодильником: подобно холодильнику, тётя открывала рот только для того, чтобы обдать Анику холодом. 

Тётка давила на Анику, в её присутствии девочке было тяжело. Всюду, где бы не появлялась фрау, она таскала за собой плотный, густой, невидимый сгусток, который заполнял собой всё пространство и отравлял воздух. В тёткином присутствии даже дышать было тяжело.   

Аника любила смотреть на звёзды, они значили для неё то, что было полной противоположностью тётке, её миру, мыслям. Анике казалось, что кто-то разбросал в небе горстями дивную волшебную пыль. Она думала, что мечты состоят из этого же вещества. Аника часто любовалась звездным небом в безотчётном стремлении приблизить исполнение своей мечты. А мечта у неё было только одна − найти отца.

День, когда все перевернулось с ног на голову, начался как обычно. Трескучий будильник пробудился ровно в семь утра. Аника открыла глаза, потянулась и села в кровати. Из кухни доносилось мерное жужжание ручной кофемолки и бормотание тётки. Блага цивилизации Генриетта не принимала категорически, а потому никакой речи об электрической кофемолке идти не могло. Тётка со снисхождением относилась лишь к телевизору. Поэтому к жужжанию кофемолки вскоре присоединились неразборчивые голоса ведущих утренней программы, окончательно заглушившие генриеттино бормотание. 

 Аника помедлила, прогоняя сон, затем спрыгнула на пол и, поеживаясь, встала у окна. Один за другим гасли фонари, но небо оставалось темным - зимнее солнце не торопилось вставать. Ночью выпал первый снег, и в утреннем сумраке всё вокруг светилось белым. Под окнами намело сугроб. «Большой», — оценила Аника. И тут же отпрянула от окна, едва не свалившись на пол от неожиданности — сугроб сдвинулся с места! Когда Аника решилась снова взглянуть в окно, странного сугроба уже не было. А через секунда она уже сомневалась, был ли он вообще. Наверное, привиделось, - игра тени со светом.

Аника вошла в кухню. Генриеттина седая луковица склонилась над плитой, — тётя, близоруко щурясь, пыталась определить степень готовности гренок. Сделать это было непросто, — тётушка экономила на масле и жарила гренки несколько дней подряд в одной и той же сковороде. От такого обращения масло утрачивало прозрачность, а хлеб становился таким же черным, как и дно у сковородки. Нет, тётка отнюдь не была бедна - у нее имелся приличный банковский счет. Но старая Генриетта взяла себе за правило экономить на всем и неукоснительно это правило соблюдала.

- Доброе утро, тётя Генриетта, - сказала Аника, усаживаясь за стол. Тётушка обернулась и строго посмотрела на неё, поправив очки, соскользнувшие на кончик носа. 

- Доброе утро, Аника. Выпрями спину и положи руки на стол. У фрау Глюкеншпиль был хорошо поставленный альт, временами нисходящий до баса или восходящий до сопрано, в зависимости от эмоций, которые владели тётушкой в данный момент. Чем выше поднимался голос, тем сердитее была тётушка. Сейчас ее голос колебался где-то на границе альта и контральто.

Аника вздохнула и сделала то, что ей велела тётка. Хорошие манеры - это генриеттин пунктик. Фрау Глюкеншпиль удовлетворенно кивнула, так, что очки вновь спрыгнули на кончик её носа. Затем взяла тарелку, положила на нее шипящий кусок пережаренного хлеба и протянула Анике. За все семь лет, проведенных в доме тёти Генриетты, Аника так и не могла взять в толк, зачем по субботам надо вставать в такую рань и отчего на завтрак для разнообразия нельзя приготовить, например, яичницу. Однако за это время она также хорошо усвоила и то, что с тёткой спорить бесполезно - старая дама не меняла правил. Честно говоря, Аника иногда подумывала, что уж лучше бы тётушка взяла под свою опеку очередного кота, а не ребёнка.