Аполлинария

Часть 18: Неожиданная встреча.

«Кому неведомо всегдашнее несоответствие

между тем, что человек ищет и что находит?

Николо Макиавелли

Поль

То, что я проснулся не в покоях князя, понял сразу, стоило лишь открыть глаза. Высокий каменный потолок узкого коридора скрывался полутьме, а стены равномерно сужались, и это не было оптической иллюзией, ибо обратная перспектива встречается в реальности крайне редко. Я лежал в тупике коридора, где мне устроили постель из пахнущего травами матраца,  подушки из овчины и шерстяного пледа, вышедшего из под умелых рук домовушек, только у них получались такие уютные, теплые вещи.  Озадаченно оглядывая нагромождение из старых шкафов, комодов и просто деревянных коробов, которыми был заставлен недлинный коридор, в котором  вообще отсутствовали двери и окна, вероятно, сам коридор был ошибкой планировки, и его использовали как склад мебели. Леди поблизости не оказалось, определить время было сложно, но чутье подсказывало, что ужин уже закончился. Слабый свет магических светильников висевших в начале коридора позволял рассмотреть очертания предметов, цвет, и то благодаря вампирскому зрению, но, а меня и вовсе было не увидеть  в этом закутке. Такая обстановка меня не пугала, скорее и вовсе казалось знакомой, привычной, вот оно мое любимое место. Интересно, почему я выбрал этот коридор своим убежищем, ведь в замке меня здесь не гнобили, не доставали, либо это печальное последствие произошедших в раннем детстве событий, выливающееся в желание спрятаться в укромном месте, либо что-то еще, но вот что? Внимательно рассматривая обстановку, в уме прикидывал, где бы здесь я устроил тайник или схрон, ну должен же он быть у каждого ребенка, где он хранит свои сокровища. Да-да, я романтик, но уж какой есть, еще при жизни Полиной любил играть в поиски клада и подобное, писал тайные послания, разгадывал тайны. И сейчас передо мной очередная тайна, и не просто какая-то городская легенда, а завязанная на мне.  Хм, я уже в предвкушении. Вставал я с желанием перекопать тут все, но найти кусочек утерянной памяти. И если бы не бросил взгляд за спину, то тут же начал осуществлять задуманное, но то, что я увидел, удивило меня настолько, что все предыдущие мысли вылетели из головы в мгновение. Большое черное зеркало в резной деревянной раме, занимало почти все пространство тупиковой стены в ширину. Не думая шагнул к нему и провел рукой по завиткам рамы, которые когда-то выводил мой отец.

В одном из кабинетов, переделанном под мастерскую, за столом, склонившись со стамеской  в руках над деревянным бруском, стоит отец. На его лице сосредоточенное выражение вперемешку с блуждающей улыбкой,  он наслаждается процессом. Вот он откладывает в сторону инструмент, поднимает брусок, сдувает с него деревянную стружку, всматривается в намечающиеся завитки и рябиновые грозди.  Берет графитовую палочку и наносит линии, помечая, где нужно подправить и кладет заготовку на стол. Его взгляд натыкается на меня, вцепившегося в крышку стола и с замиранием сердца следящего за творящимся здесь чудом. Он по-доброму ухмыляется, смотря, как  я балансирую на подкаченном чурбачке, стоя на носочках. Вот моя подставка сильно пошатнулась, и я падаю, но не достигаю пола, меня подхватывают сильные руки смеющегося надо мной отца и тут же меня подбрасывают в воздух, сердце аж замирает, а в глазах неописуемый восторг, который еще больше веселит этого могучего мужчину.  Аккуратно ловит меня и, пододвинув к столу крепкий стул, ставит на него, вручает стамеску, предлагая помочь сделать маме подарок, как от такого можно отказаться. По сути, всю работу делает отец, обхватив мою крохотную на тот момент руку с зажатой в ней стамеской, врезается ей в дерево и светлая как масло ровная стружка закручивается в спираль, оставляя под собой ровную канавку на месте будущего завитка. Но счастье от ощущения причастности к чуду помню до сих пор.

Раму для этого зеркала отец вырезал еще до моего рождения, когда мама ходила беременная мной. Рисунок на ней совершенно другой, но вспомнился, почему то тот момент, оказывается, помнить больнее, чем все забыть.

Поверхность зеркала пошла рябью, и знакомая рука в материи из тьмы натянула эту гладь, а преодолев, потянулась ко мне. Как давно это было, но отчего-то помнится, словно только вчера я точно также брался за эту руку и ступал во тьму зеркала…

Стоило мне ступить за границу зеркальной глади, как руку отпустили, но тут же я был подхвачен и прижат к груди.  Держали меня крепко, но осторожно,  стараясь не причинить вреда моему и так многострадальному телу. Опешив на пару минут,  я застыл в объятьях, и лишь ощутив, как напряжен Варвас, отошел от шока и обнял в ответ. От него пахло такой знакомой тьмой и замком деда. Вот почему я выбрал этот закуток, как и в замке на склоне Бириды, здесь висело мое любимое зеркало, что принадлежало моей матери, а внутри него обитал тот, кто не покинет меня до самой смерти, и даже позаботится о моем посмертии.

- Варвас, - произнес я, крепче обхватывая его шею, он вздрогнул, услышав свое имя, и нехотя отпустил меня, потом,  встал на колени передо мной, дрожащими руками ощупывая мое тщедушное тело. Пусть по обыкновению его лица было не разглядеть, но я чувствовал его смятение, радость от встречи и неверие в происходящее.

- Ты смог вернуться, невероятно, уже и не думал, что смогу с тобой свидеться Аполлон. А ведь когда твоя душа оказалась под угрозой расщепления, я не нашел другого способа спасти тебя, кроме как отправить ее в соседний мир, где на нее уже не действовал тот расщепляющий состав, коим была смазана стрела помимо еще двух составов, смертельного яда и разрушающего память. Но слава чудо озеру, что появилось так вовремя, оно и нейтрализовало третий состав, отчего ты смог вернуться в это тело, хотя, знаешь, у тебя была возможность прожить совершенно другую жизнь, - его вдохновенный монолог прервался. Я честно пытался сдержаться, но на «хи-хи» все же пробило, столько эмоций от серьезного Варваса не ожидал, да и его небольшое заблуждение меня повеселило. Он ведь застал только момент моего второго рождения, а буквально в этот же день я ожил в этом мире, не мог он знал, что для меня прошло более полувека. Но воспоминания меня мальчишки были до сих яркими и откровенная горечь от них прорывалась, когда я пытался улыбнуться, детское лицо было слишком щедро на эмоции. Варвас не был дураком, и сразу отметил это.