Argentum Dei

Размер шрифта: - +

2.3

Знакомый двор был пуст. Шагая к подъезду мимо спящих припаркованных мобилей, Эмма смотрела, как за окнами, озаренными всеми оттенками золотого света, люди заканчивают поздний ужин, укладываются спать, моют посуду, учат уроки. За окнами шла спокойная жизнь, в которой не было места ходячим мертвецам, и Эмма всем сердцем понимала, что эту жизнь разделить не сможет.

- Ну вот, мы пришли, - сказала Эмма, уткнув пластиковую таблетку ключа в панель доступа в подъезд. – Пятый этаж.

Громов кивнул и, как-то мягко отстранив Эмму, вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице – лифта в доме не было. Эмма хотела было возмутиться – святоша, видно, уверился в собственной крутости и лезет на рожон – но потом вспомнила старое, полузабытое чувство, которое иногда охватывало ее в первые годы работы в полиции. Ты идешь за напарником и понимаешь, что он тебя защитит, а ты его прикроешь – это было хорошее чувство, правильное.

И ничего не сказала.

Курт знал толк в хорошей жизни и том, как эту жизнь устроить – квартира в этом весьма приличном доме была куплена с нетрудовых доходов, и о ней, похоже, знала только Эмма. Вот супруга-то удивится, когда гнилые тайны Курта всплывут из болотных глубин – а Курт скрывал не только эту квартиру. Он вообще был ловким и скрытным, недаром просидел на своем месте так долго.

Возле двери Громов уступил место Эмме – замок открылся бесшумно и легко, и Эмма вошла в квартиру, залитую светом. Все лампы были включены, на кухне едва слышно работала стиральная машина, а в гостиной бормотал телевизор, тасуя кадры какого-то боевичка. Пахло спиртным, и Эмма с внезапной надеждой подумала, что Курт, возможно, просто пьян. Его можно будет оттащить в душ, потом влить в него пару чашек кофе и сунуть в такси.

- Курт, это я! – громко сказала она и, шагнув в гостиную, резко остановилась, словно наткнулась на незримую стену. Громов, который шел сзади, не рассчитал и врезался в Эмму, чуть не свалив ее на ковер.

- Твою же мать… - растерянно проговорил он. Эмма устало вздохнула и ответила:

- Предсказуемо, Саш. Именно этого я и боялась.

Курт лежал на ковре возле дивана, и было ясно, что он мертв. Кровь, пропитавшая ковер, почему-то казалась черной. Эмма зажмурилась, потом открыла глаза – мертвец лежал, выбросив вперед правую руку, словно последним движением пытался ухватиться за жизнь, но так и не сумел этого сделать.

А ведь еще утром они занимались любовью, край стола врезался Эмме в живот, и Курт, который вбивался в ее тело резкими быстрыми движениями, негромко повторял: вот так, вот так, умница…

Эмму затошнило. Белый пуфик словно бы сам подвернулся под нее, не дав упасть; она провела ладонями по лицу и на удивление спокойно сказала:

- Нам надо уехать из города, Саш. Мы с тобой и правда влипли.

Громов устало привалился к дверному косяку и ответил:

- Это я уже понял.

- Тут везде мои отпечатки, - выдохнула Эмма. – Я тут была не раз и не два, знаешь ли. Последний звонок с телефона Курта был мне. А еще я его любовница… - она снова провела по лицу и закончила: - Кто-то очень сильно хочет меня подставить.

Растерянность, на какое-то время охватившая Эмму, постепенно сменялась нарастающей злостью, похожей на назойливое нудение комара. Жизнь рухнула меньше, чем за сутки, Эмма понятия не имела, куда теперь уходить и что делать, и кто-то, стоявший над их кукольным театром с нитками от марионеток в руках, очень сильно хотел ее уничтожить.

- Хорошо, - кивнул Громов с таким спокойствием, словно речь шла о походе в пиццерию на углу. – Если тебя не пугает деревенская жизнь, то у меня есть хороший знакомый в области.

- Не пугает, - хмуро кивнула Эмма. Громов был прав: сейчас самое время отсидеться где-нибудь в спокойном месте и все обдумать. – Пойдем.

Но уйти они не успели.

Тот звук, который Эмма связала со своей злостью, царапавшей виски, оказался настоящим – он шел откуда-то с улицы, вливаясь с ночным туманом в приоткрытое окно. Стиральная машинка захлебнулась шуршанием и с писком выключилась, а лампы дружно мигнули, на мгновение погрузив квартиру во тьму. Потом вспыхнули всего две – в накатившем сумраке труп Курта был похож на на куклу, которая пытается шевельнуться и встать.

Громов успел взять Эмму за руку, и в это время здание тряхнуло – дом будто бы нервно дергал плечами, пытаясь сбросить с себя какую-то назойливую помеху. Эмма вцепилась в запястье Громова, давясь от накатывающего ужаса: она не видела богов, она родилась уже после того, как конец света миновал – но она прекрасно знала, как все началось.

Сперва Земля погрузилась во мрак, и тьма, окутавшая мир, не была пустой. В ней было то, что выжившие потом назвали звуками божественных шагов, и теперь Эмма понимала, что слышит именно их.

Потом свет вернулся – и вместе с ним мир располосовало сверху донизу. Руки богов разрезали его, словно арбуз, и рты богов впились в него, как в сладкую мякоть плода.

И Эмма совершенно не удивилась, когда окно с грохотом открылось, и по подоконнику хлестнуло щупальце Младшего Бога.

Сияющее, наполненное всеми оттенками синего, покрытое пульсирующими бледными присосками, оно скользнуло в квартиру, хлопнуло по полу и убралось за окно – чтоб в следующий миг вернуться и ударить сильнее. Показалась и голова, огромная, бугристая, с потрескавшейся кожей, влажно блестевшей в тусклом сумеречном свете ламп. Эмма беззвучно закричала, дернулась в сторону в отчаянной попытке сбежать – и не смогла сдвинуться с места, захлебываясь от ужаса и понимая: это все, это конец, сейчас эта мерзость, этот Младший Бог просто сожрет их с Громовым.

Боги всегда поступали именно так. Сперва парализовали жертву, наслаждаясь ее паникой и агонией, а потом поедали – именно для этого они и создали людей… «Я корм, - мелькнула слабая мысль, - я просто корм».



Лариса Петровичева

Отредактировано: 13.11.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться