Асфодель

Размер шрифта: - +

В краю лаванды и винограда

  В краю лаванды и винограда.

 

Quand tu pars

Il n'en reste qu'un bleu noir [1]

 

   Лето в этом году выдалось знойным, и только бриз, колышущий ветви олив, примирял хоть немного с жарой. Розмарин с жарой примирял не столько ветерок, сколько бутылка ликера из горьких апельсинов. Ее ноги, обутые в сандалии, расшитые бисером, вели к холму, чей склон походил на гобелен, расшитый зеленым узором с фиолетовыми пятнами лаванды и крохотными вкраплениями сиренево-синего розмарина.

   Ветер, приходящий с лазурного моря, был напоен солью, он трепал полупрозрачное короткое платье бирюзового цвета, из-под воротника выскользнула подвеска с морским дьяволом, выполненная из черной эмали с перламутром, и покачивалась в такт шагам. Розмарин небрежным движением пригладила каштановые завитки волос, неторопливо пригубила "Кораллиум", уже, к слову, не первый, и отправилась по склону к вышине. Там насупились хранители божественного сна – высокие размашистые кипарисы, издали так похожие на колонны древнего храма.

   Хоть Розмарин и была крепкой и ловкой, все же взбиралась она долго, останавливаясь и прислушиваясь к крикам чаек за спиной и ласковому пению теплого моря, перебиравшему гальку на берегу.

   Когда, наконец, под сенью молчаливых кипарисов она обнаружила кусты красного рододендрона и диких роз с пышными, хоть и растрепанными цветами, то, наконец, сделала щедрый глоток ликера. Прежде чем углубиться в спасительную тень древней гробницы, Розмарин обернулась к сверкающему полотну моря. По нему, неспешно покачиваясь, плыла фелука, а у самой кромки горизонта она могла различить белопарусную шхуну, стремящуюся покинуть видимый мир. С фелуки хорошо было виден холм и ярко-красные цветы, и все, кто вырос во Фрагии, знали, что увидеть рододендроны – хороший знак. Море искрилось и переливалось под лучами ласкового солнца; в Южноморье редко знавали штормы, только щедрость морской стихии, дающей еду и богатство. Внизу, на самом берегу, у двух олив приткнулся маленький домик, служивший рыбаку местом отдыха. Некогда он был выкрашен в красный цвет, но ветер и солнце выжгли яркость, и теперь под старым блеклым слоем проглядывало темное дерево, только под крышей осталась гроздь винограда, обновляемая из года в год. Рыбак уже давно отправился в море, и Розмарин была совсем одна.

   Хотя, конечно, нет. За рододендронами цвел розмарин, затянувший почти всю вершину холма, и среди него почивал бог. Он наполовину врос в землю, окаменел, покрылся мхом. А ипомея с белыми крупными цветками обвилась вокруг его шеи то ли удавкой, то ли ожерельем. Бог дремал, прислонившись к отполированному куску мрамора, потерявшему от влаги свою благородную белизну и целостность породы, ставшей пористой как известняк. Когда-то его покрывали письмена и календарь со сценками божественных подвигов, но теперь-то это все почти исчезло. Бог – а это был покровитель Фрагии, великий виноградарь, божественный винодел, благодетель актеров и певцов, заступник рыбаков и пахарей – Бассарей Онирос, спал в пряном аромате розмарина уже, наверное, тысячу лет. А розмарин – он ведь символ печалей, сна и вечной памяти.

Розмарин, розмарин

Ты у моря цветешь

И слезы моря ты берешь

Синеглазый розмарин

Боль мою ты забери

Память мою ты укроти

Глубокую печаль ты осуши

Синеглазый розмарин

 

   Стучала в голове Розмарин народная песенка. Это ведь могила бога, здесь он когда-то похоронил свое горе, сюда он приходил отдохнуть, и здесь его погребли в конце ноября, и сюда приходили, чтобы оставить свою печаль. У его тела на земляной утрамбованной площадке лежали потемневшие и обмякшие ирисы. Кто-то недавно приходил к Бассарею в надежде, что Онирос унесет печаль в свое царство сна.

   Розмарин было что отдать Бассарею, но даже он бы не смог в своих могущественных, божественных руках унести все ее печали и тревоги. Ему она подарила только пионы, медленно расползающиеся по той стороне холма, а он в ответ дал ей розмарин.

   Она уселась у груди Бассарея, смахнув завядшее подношение, и отправилась в путешествие по волнам своей памяти – неизменный ритуал, позволявший ей примириться со своей судьбой.

   Память и ликер из горьких апельсинов завели ее в февраль – время торжеств и праздников.

 

   Февраль – особенный месяц для любой актрисы. Если она религиозна – то наполняла силой умершего бога, чтобы он смог восстать из своей могилы в начале года. Если амбициозна – то февраль открывал новый театральный сезон, задающий тон всему миру искусств. А если она – prima garmatia, то начиналось ее главное сражение. Разумеется, Розмарин, а тогда Пеония, была примой, примой, трижды носившей на своей триумфальной перевязи вышитое "assoluta", трижды носившую корону и надевавшую длинную бархатную мантию, расшитую виноградной лозой.

   И она собиралась стать prima garmatia assoluta и в четвертый раз.

   В феврале главные гавани пустели. Все приходящие торговые и пассажирские судна пришвартовывались на вторых пристанях, надежно скрытые от прекрасной столицы живописными утесами. И дорога до города оказывалась долгой и выматывающей, но никто и не думал жаловаться, ведь еще несколько дней – и гавань заполнят белопарусные бригантины, баркасы и шхуны с развевающимися флагами всевозможных цветов. Они украсят и дополнят композицию белокаменного города, охватившего и крутые скалистые берега, и утесы, и зеленые холмы.



Фиоретта Спеццафер

#22374 в Фэнтези
#11101 в Разное
#2934 в Драма

В тексте есть: мифология, театр, не лр - фэнтези

Отредактировано: 13.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться