Астрочка. Научи меня

ГЛАВА 3

Как часто вы смотрите на информацию и понимаете, что она не пригодится вам никогда в жизни? Я – каждый день. Нам всегда говорили, что язык – живая материя, и, пока какая-нибудь химия делает открытия, не опасные для памяти рядовых студентов, язык меняется. Появляются новые слова, словосочетания, идиомы… И, как по мне, нам бы стоило заниматься именно этим, а не поиском смыслов в литературе. Я бы с радостью выискивала эти самые интересные идиомы в текстах, но, когда дело доходило до существующих и не существующих символов в произведении, мозги начинали закипать.

Кажется, эту тонну смыслов придумали для того, чтобы профессорам было о чём писать статьи, а студентам – чтобы голова никогда не отдыхала.

Моя же статья поживала слишком хорошо, чтобы быть моей. За выходные я успела дочитать произведение, найти несколько статей, прочитать материалы на русском и сравнить кое-какие черты работ Шиллера и Достоевского. Но оставались непонятки, за которыми мне предстояло обратиться только к мистеру Адамсу. Он как никто другой мог объяснить, что мне делать, и, по сути, как с этим жить. Именно по этой причине я стояла у двери квартиры преподавателя. В конце концов, он сам сказал, что я могу обратиться к нему за помощью. К тому же, в руках у меня были не только бумажки, но и парочка домашних брауни. Не знаю, любит ли он их, но, всё же, должна же я его как-то отблагодарить за всё то, что он для меня делал.

– Мисс Сандерс? – после звонка, он открыл чуть меньше, чем через минуту. Будто ждал меня? Хотя выглядел мой первый научный руководитель весьма удивлённо. – Простите, не думал, что Вы придёте сегодня.

– Я Вас отвлекла? – тут же в голову стали лезть разные мысли. Вечер вторника. Наверное, у него завтра несколько лекций, к которым он как раз решил подготовиться после пробежки. Да, точно. Не нужно было приходить. Статья подождала бы. Тем более, я не собиралась публиковаться. Если её каким-то чудом возьмут в сборник, это будет просто приятным бонусом. В том, что мне нужно было я уже почти разобралась, но я слишком упёртая, чтобы не довести это дело до конца. Впрочем, я уже стала волноваться, что потревожила его. – Вы… Вы не оставили адрес почты… да и никакого телефона. Это – единственный способ с Вами связаться. Но я могу прийти в другой момент!

– Нет! – одно-единственное слово сейчас прозвучало так настойчиво, громко и уверенно, будто я – его девушка, которая грозится от него уйти. Почему в голову лезут такие странные мысли? Как я смею думать о подобном? Он же… преподаватель. Нужно думать о Достоевском.

– Я ведь взялся за Вас, значит, мне за свои слова и отвечать, – он будто оправдывался.

Мне не оставалось ничего, кроме как пройти внутрь и обнаружить, на самом деле, обычную квартиру, которая едва ли отличалась от моей: такая же студия, но заваленная не вещами, купленными в магазине на шоппинге, а стопками бумаг. Наверное, всё это – черновики всех тех научных работ, которые он уже успел написать. Интересно, сколько времени он потратил на это? Часто ли ему попадался материал, который ему не нравился?

– Проходите, – он вышел из-за спины и указал на небольшой журнальный столик у дивана. – Посмотрим, что у Вас там.

– Вы знаете, я столько всего нашла, – моя кипа распечаток, заметок и просто чистых тетрадных листов тут же оказалась на столе. – Как оказалось, писатель повлиял на стольких людей! На Гессе, например! Который, в свою очередь, написал роман о бывшем романтике. В тот момент как Шиллера причисляют к немецкому романтизму!

При упоминании всей проделанной работы я просто не могла не радоваться. Ох, чего же мне стоили эти находки. Мне казалось, найденные на русском источники не трогал ни один российский литературовед.

– Вы молодец. Проделали работу так быстро. Я удивлён. Видимо, тема зацепила, – он проследовал за мной и стал рассматривать кучу, порядок которой знала только я. – Что Вам не понятно?

– Вот это утверждение, – пододвинула к нему одну из заметок. На ней, среди вмятин, карандашом я отмечала мои мысли. На двух языках. – Оно упоминалось в статье о Достоевском, но формально его можно использовать и для «Бури и Натиска».  Но я не думаю, что поняла это правильно.

Он внимательно посмотрел на несчастный листок бумаги. Наверное, в его голове проявился вопрос, откуда я его достала, но мужчина не стал это озвучивать. Мистер Адамс задумался, после чего всё-таки решил хоть что-то сказать:

– У Вас здесь ошибка, – изрёк он всё тем же преподавательским, но приятным тоном.

– Где? – я испугалась. Что, если поняла цитату неправильно и выгляжу перед ним глупой? Вот же! Мне так этого не хочется. Он-то думал, что из меня выйдет толк, а я вместо того, чтобы не обмануть его надежды, наделала дел.

– Вот здесь, – он точно указал на несколько закарлючек, называемых моим «русским» почерком. – насколько я знаю, не «подходит для Б. и Натиск», а «подходит для Б. и Натиска».

– «Это черновик», – ответила я на языке отца. Почему он придирается? Это ведь не то, что черновик, просто отметка, чтобы не забыть.

– Даже если это черновик, Вы должны хорошо выполнять свою работу, – мистер Адамс ответил на английском, из чего я сделала вывод, что язык обращения он знает, но говорить на нём не рискует, иначе я пойму, что его произношение не совершеннее моего. Он ведь преподаватель.