Авантюристка

Глава 21

Кованый масляный фонарь, украшенный затейливым орнаментом, тускло освещал террасу. Сотни ночных насекомых устремлялись к неяркому источнику света, не ведая того, что в чугунных кружевах коварный паук раскинул свои смертоносные сети и затаился, поджидая беспечную жертву. Ночная бабочка запуталась в тенетах и забилась, пытаясь выбраться на свободу. Тонкая женская рука помогла несчастной жертве хитроумного злодея выбраться из паутины, но глупое создание вновь устремилось к свету навстречу своей гибели.

Алёна тихо вздохнула. Не уподобилась ли она сама этой бабочке, что так беспечно бросилась навстречу грозящей ей опасности? Один раз она уже запуталась в паутине, влекомая светом того чувства, что пробудил в её сердце Белозерский. Да, она поступила опрометчиво, но ничуть не жалела о том. Если бы она не сбежала в Петербург за Сержем, то никогда бы не встретила Арсения, не узнала бы и не поняла истинного чувства. Запольскому не составило труда вытеснить из её сердца образ Сергея Кирилловича, столь бережно и долго лелеемый на протяжении стольких лет. Да и как было не полюбить его? Горько становилось лишь от того, что он столько раз говорил ей о своих чувствах, а она сама отрицала очевидное, цепляясь за эфемерное чувство влюблённости в Белозерского. А после стало слишком поздно. Она сомневалась, и за этими сомнениями не разглядела истины, поверив словам шантажистки. О, теперь она знала, что это был шантаж, и она попалась на эту уловку.

Письмо Арсения открыло ей глаза. Он прощался с ней, а потому был весьма откровенен.

«...Не знаю, суждено ли будет свидеться нам когда-нибудь. Я даже не знаю, прочтёшь ли ты эти строки, но мне хочется надеяться, что хотя бы они смогут убедить тебя в искренности моего чувства. У меня нет права писать тебе, ибо жизнь моя отныне связана с другой женщиной, но Боже, как же я жалею о том дне, когда в своей слабости позволил затащить себя в сети ненавистного мне брака. Как бы я желал повернуть время вспять! Чего бы только не отдал, чтобы удержать тебя! Ничему этому не суждено быть. Так долго длится разлука, но моё сердце ничуть не переменилось, моя любовь осталась прежней. Где ты? Что с тобой? Вспоминаешь ли обо мне? Верно, нет. Ты ясно дала понять, что моё чувство осталось без ответа, но я молчать не могу. Не могу не сказать тебе последнего прости и прощай. Твой Арсений.»

Погрузившись в воспоминания, Алёна вздрогнула, когда широкая мужская ладонь коснулась её плеча, вырвав из плена грёз.

- Стало быть, не передумала, – тяжело вздохнул Яков Иванович.

Девушка отрицательно покачала головой.

- Я должна поехать к нему. Должна сказать...

- Что ж ты за мать такая, коли и дитя тебя не держит?! – в сердцах бросил купец.

Алёна вспыхнула, что стало заметно даже в полумраке:

- Простите, papa. – Она опустила голову, принимая справедливый упрёк.

Но как сказать о том, что жизнь без него пуста и бессмысленна. Что любовь к сыну не может заменить ей чувства к его отцу. Того чувства, которое распирает грудь, и от которого так больно дышать.

При виде столь явного раскаяния, Яков Иванович несколько смягчился.

- Беда с тобой, Алёна. Никто тебя силком держать не станет. - Отец и дочь умолкли. Слова были излишними. Он исчерпал все доводы, а она осталась непоколебима в своём решении. - Ступай спать. Завтра рано придётся вставать, дабы на поезд не опоздать, - пробормотал Коршунов.

- Покойной ночи, papa, - Алёна коснулась поцелуем щеки отца и поспешила прочь с террасы.

Петербург встретил mademoiselle Коршунову неприветливо: мелким моросящим дождём и штормовым ветром, сбивающим с ног. Она никого не предупредила о своём приезде и ныне на свой страх и риск отправилась на квартиру madame Прохоровой, в надежде, что ей и на сей раз не откажут в приюте. Разумеется, отец снабдил её довольно крупной суммой денег, и она могла бы снять номер в гостинице, но посчитала, что через Авдотью Васильевну ей будет легче и проще попасть в ряды сестёр милосердия, отправляющихся в прифронтовой госпиталь.

Алёна уже в сумерках добралась до Выборгской стороны. В окнах квартиры Авдотьи Васильевны горел свет. Девушка перевела дух и решительно шагнула в тёмное парадное. На неё пахнуло уже знакомым затхлым запахом сырости и плесени дешёвого доходного дома. На громкий стук из-за двери послышался голос хозяйки квартиры, вопрошающий о личности визитёра.

- Авдотья Васильевна, это я, Алёна, - громко отозвалась девушка.

Послышался скрежет отодвигаемого засова, и дверь тотчас распахнулась. Madame Прохорова, обыкновенно весьма сдержанная в проявлении чувств, на сей раз крепко обняла свою бывшую подопечную.

- Бог мой, Алёна, какими судьбами? – сумела она вымолвить, едва придя в себя от изумления. – Но проходи, что же мы стоим в дверях. – Она посторонилась, пропуская свою гостью.

В маленькой гостиной на диване стоял раскрытый чемодан. Стопки аккуратно уложенных вещей высились рядом.

- Вы уезжаете? – разочарованно спросила Алёна.

- Как видишь, – к Авдотье вернулась её привычная суровость. Приоткрыв окно, madame Прохорова достала сигарету, засунула её в длинный янтарный мундштук и прикурила. Взмахом ладони отогнав кольца сизого дыма, женщина тяжело вздохнула. – Назавтра ты бы уже меня не застала, - обернулась она к Алёне, застывшей на пороге комнаты. – Но проходи, присаживайся. Чай не просто так приехала.

- Собственно, я желала просить вашего содействия. – Девушка присела на единственный не заваленный вещами стул и поставила на колени ридикюль.

Авдотья укоризненно покачала головой. Не было нужды объяснять, какого именно содействия искала у неё подопечная.

- Ей-Богу, разума ты, девка, лишилась, - стряхнула она пепел в дешёвую стеклянную пепельницу на подоконнике. – Сына бросила, и ради кого?!

- Он вовсе не таков, каким вы себе его представляете, - горячо вступилась Алёна за своего возлюбленного. – А Сашеньке в Пятигорске у моих хорошо будет, - добавила она, желая смягчить вынесенный ей, как плохой матери, приговор.