Баба-Меч

Эпизод четвертый. Король, которого нет.

Свободный или мертвый - равно неуловим.
(Лев Колбачев)

* * *
К концу недели сильно теплеет, и становится заметно, что на дворе апрель, а не февраль. Кабы не ветер, было б совсем хорошо.
Мы с Джеком тщетно голосуем на трассе – сначала никто не останавливается, потом машины и вовсе пропадают.
- Очередная попытка не удалась, - говорю Джеку со вздохом. – Ну что же, почапали пёхом.
По мере приближения к городу ветер усиливается. В лицо летит пыль, вокруг сапог вихрятся прошлогодние листья, окурки, бумажки. Расстегнутый дождевик надувается парусом, я ёжусь и останавливаюсь застегнуть молнию.
- Забавно, - замечаю раздумчиво. – Зимой на турнире не мерзла, и в лесу тоже, и когда мы в метель по дороге шли, холодно не было - а здесь холодно. И чем дальше, тем хуже. Как будто даже лампа не греет.
Небо над городом цвета грязного льда. Мы входим в промзону – асфальт, бетонные заборы, за ними – заводские цеха. Стены выкрашены в зеленовато-серый цвет. Ни одна труба не дымится. Сухой пыльный ветер мечется в проходах, хлопают листы железа, какие-то шланги, провода.
На бетонной плите синей краской из баллончика крупно и косо выведено: «Свобода».
У меня под ложечкой возникает щемящее чувство. Это не страх. Страшно было в лесу, когда я поняла, что рядом со мной не Гриф. Страшно было на турнире, когда я осталась одна против Короля и его дружины. Страшно было сидеть на колесе обозрения и следить за приближением дракона. Здесь совершенно не то.
- Джек, - говорю дрогнувшим голосом. – Я не хочу туда идти.
Джек молча смотрит на меня.
- Могу поклясться, что там нет Белого Всадника. Там вообще никого нет. Ты же видишь, дружище. Это мёртвый город.
С ветром прилетает листок бумаги и влипает мне в лицо. Снимаю –распечатанное на принтере объявление.
«Пропала собака».
На фотографии – веселый фокстерьер с мячиком в зубах.
У меня щиплет в носу.
- Ради всего святого, - шепчу. – Джек, мне это не нравится. Джек, умоляю, пойдем отсюда…
Поворачиваю голову – и у меня внутри все обрывается.
Джека нет.
Ветер взметает мне волосы, и они лезут в рот, в глаза. Убираю их за уши, но они тотчас опять выбиваются, мешая видеть.
- Джек! – зову я. – Джек, дружище! Джеееееееек!!!
Крик на ветру рассеивается, но я все равно кричу, бегу и кричу, и плачу – но слёзы мгновенно высыхают, стягивая кожу на лице.
- Что же мне делать теперь? – я запускаю пальцы в спутанные волосы. – Искать – но где? Ладно, я пойду в этот гребаный город, найду Короля и оторву ему башку. Но сначала буду пытать до тех пор, пока он не скажет, где Джек.
Вынимаю было меч, но тут же прячу в ножны. Здесь не с кем сражаться.
За промзоной начинаются жилые дома – некогда жилые. Одинаковые панельные многоэтажки, одинаковые дворы с детскими площадками. Никого живого вокруг – ни людей, ни животных, ни даже растений. Столбы сплошь заклеены объявлениями; оторвавшиеся бумажки порхают в воздухе, скользят по тротуару.
«Пропала девочка Лиза, волосы светло-русые, стрижка короткая, глаза карие. На вид 12-13 лет»
«Пропал мальчик, десять лет. Одет в красную куртку и зеленые брюки»
«Пропал такой-то, ушел за хлебом и не вернулся»
«Пропал»
«Пропал»
«Пропал».
Сворачиваю во двор. На площадке сами собой раскачиваются качели, песочница пуста – весь песок выдуло, будто вымело метлой. Двери подъездов, окна квартир непрестанно открываются-закрываются под порывами ветра. Все звуки кажутся призрачными из-за постоянного шумового фона. Поднимаю голову – на уровне этажа четвертого порхают пластиковые пакеты: синие, белые, прозрачные. Откуда-то прилетает розовая детская шапочка, зацепляется за фонарный столб. Трепещет на ветру, как бабочка, потом срывается и летит дальше.
Я долго сижу на лавочке, тщетно пытаясь прикурить. Затем встаю и иду прочь.
По пути попадается магазин, к перилам крыльца привязана какая-то веревка. Присматриваюсь – поводок. Поодаль валяется перевернутая коляска, колеса непрерывно крутятся под ветром.
- Это все ветер, - бормочу я, поднимаясь по ступенькам.
Раздвижные двери заклинены в открытом положении. Внутри полный разор. Легкие коробки сброшены с полок, на полу крутится поземка из соли и сахара. Я равнодушно прохожу мимо продуктов, хотя с утра ничего не ела. Наверное, это от стресса. Ловлю пролетающую газету и сразу откладываю: дата ни о чем мне не говорит. У них тут совершенно другое летоисчисление.
. Снова выбираюсь на улицу. Ума не приложу, что делать.
Да, честно говоря, ничего и не хочется.
Совсем ничего.
Почему-то наваливается усталость, тяжелая, как мешок с цементом. Судя по освещению, до ночи еще далеко, но я решаю поспать и устраиваюсь в одной из пустых квартир. Пробую запереть дверь – она снова отворяется, закрываю окна в одной комнате – они распахиваются в другой – и так до бесконечности. Устав еще больше от бесплодных усилий, ложусь спать. Приходится завернуться в одеяло – оно, правда, слишком тяжелое, чтобы улететь, но под него отовсюду забирается ветер. В комнате стуки, шорохи, шелест. Я долго ворочаюсь, подтыкая под себя одеяло, наконец кое-как устраиваюсь и засыпаю.
Во сне слышу, как где-то скулит собака и плачет ребенок.
Проснувшись, некоторое время не могу вспомнить, где я и как тут оказалась. Затем вижу свой рюкзак у кровати.
- Надо вставать и идти, - говорю себе, но с места не двигаюсь. Вездесущий ветер играет занавесками на окнах, перелистывает забытую на столе книгу. Это действует на нервы. Я прячусь под одеяло с головой и пытаюсь снова уснуть, однако попытка не приносит ничего, кроме головной боли. Дрожа, вылезаю из постели, прицепляю меч и иду в ванную искать аптечку. Роюсь в шкафчике и вдруг боковым зрением замечаю движение в зеркале. Мгновенно выхватываю меч.
-Есть тут кто? –спрашиваю тревожно. Высовываюсь в коридор. Конечно, никого. Квартира полна шелеста, шороха, стуков – как тут услышишь шаги? Я опускаю меч.
- Да мне, в общем-то, по барабану, - говорю вслух и возвращаюсь к поискам. Нахожу обезболивающее, достаю две таблетки и нагибаюсь к крану запить их водой.
Что-то не так.
В большом зеркале над раковиной отражается дверь , которая ходит туда-сюда, то наполовину закрываясь, то с размаху стукаясь о стену. На розовой пластмассовой держалке трепыхаются разноцветные полотенца. Видна часть кафельной стены с трубой. Но кое-чего в зеркале не хватает, и это ненадолго приводит меня в чувство.
Не хватает моего отражения.
- Ну и что это значит? – мямлю, застыв с таблетками на ладони. – Я привидение, что ли? А, ладно, потом разберусь.
Происходящее, конечно, очень и очень странно, но думать об этом лень. Нет, даже не лень. Ну не отражаюсь я в зеркале, ну и что? Этот вопрос кажется настолько неважным, что бессмысленно тратить силы на поиски ответа. Все равно ничего не пойму.
Вернувшаяся свинцовая усталость гонит меня обратно в кровать – но заснуть все-таки не удается, и я долго лежу и пялюсь в потолок. Затем встаю и иду в прихожую. Рюкзак и дождевик остаются в спальне. К чему таскать на себе лишнюю тяжесть?..
По подъезду порхают рекламные листовки, в почтовых ящиках, как живые, шебуршатся газеты. Кому они нужны, думаю равнодушно. Кому интересно то, что происходит не с ними?
Выхожу на улицу и иду, иду, не заботясь о направлении – просто из потребности в ходьбе. В животе урчит, но при мысли о еде меня охватывает отвращение. Ноет левый висок – выпила ли я таблетки, или они так и раскисли в раковине, выпав из моей руки?.. Понятия не имею, да это и неважно. Ничего не важно… Мысли рассыпаются – не могу вспомнить, о чем думала минуту назад. Наверняка о какой-нибудь ерунде.
Иду, иду, иду – ровным размеренным шагом, не останавливаясь, не меняя скорости. Удивительное состояние: смертельная усталость – и болезненная жажда движения, мигрень - и странная легкость в голове, апатия – и раздражение, порой доходящее до бешенства. Бесит все – от лезущих в лицо волос до никчемности мироздания. Волосы можно отрезать мечом, но до жути не хочется прилагать усилий. Хорошо бы они сами отвалились.
Продолжаю путь – мимо проплывают магазины, кинотеатры, кафе. Я смотрю на неосвещенные витрины , в мозгу мелькает мысль – я ведь могу войти куда угодно и взять что угодно. Я совсем одна в городе. Я совершенно свободна в своих действиях. Захочу – разобью мечом витрину вот в этом ювелирном и обвешаюсь с головы до ног драгоценностями. Захочу – вломлюсь в кондитерскую и обожрусь пирожными. Захочу – разденусь догола и буду плясать на руках на площади. И никто мне не помешает.
Вот только я ничего такого не захочу.
* * *
Долго ли я так хожу – неизвестно.. Время определить невозможно: часов нигде нет, освещение не меняется. Наверное, в этом городе вообще нет ночи, только вечные асфальтовые сумерки. Но размышлять о причинах этого явления мне неохота.
В какой-то момент мне начинает казаться, будто шум ветра как-то изменился. Теперь к нему примешивается посторонний звук – низкий, вибрирующий, что-то вроде урчанья мотора, Немного погодя возникает ощущение чьего-то присутствия. Я вяло думаю, что надо бы остановиться и оглядеться – но ветер подталкивает меня в спину, и я продолжаю идти, глядя прямо перед собой. Какая мне разница, кто там за мной идет. Разве такой пустяк, как собственная безопасность, может меня волновать? В конце концов, что может со мной случиться? Ничего страшнее смерти – да и та не так уж страшна на самом деле.
К чему забивать себе голову?
К чему вообще о чем-то раздумывать?
Кто я? Куда я иду? Зачем? Все это неважно.
Почему обязательно надо вешать на все ярлыки – я, мол, такой-то, направляюсь туда-то…. Кому нужны эти рамки?
С чего я вообще взяла, что я – это я, а не кто-то другой?
Или никто. Или все.
Осознавать свою личность – это так напрягает. Столько лишних вещей приходится держать в голове. Почему бы не освободиться от этого груза? Что такое «я»? Неужели вот это нелепое тело, передвигающее ноги? Какое оно тяжелое, вот бы сбросить его, вырваться наконец на волю… Зачем мне эти кости, эти мышцы, они же только задерживают меня, я бы могла двигаться куда быстрее без этой дурацкой туши, прикованной к земле…
И эти мысли, эта паутина, в которой путается мой дух… Медлительный, неуклюжий мозг, который силится все переварить, все облечь в слова , загнать в рамки…
Помилуйте, это же смешно.
У меня есть меч – вот эта острая штука, которая, в общем-то, тоже бесполезна, но ею можно проткнуть грудную клетку. Выпустить дух, который стучится в нее изнутри, просится на волю. С каким облегчением он сольется с этим ветром!.. Если б еще не было так лень поднять руку, вытащить меч из ножен…
Надо в последний раз напрячься. Собраться с силами.
Раз – и все.
А потом – свобода.
Полная, ничем не ограниченная свобода…
Ну!...
На ходу тянусь к рукояти – как во сне или замедленной съемке: какие противные, ни на что не годные руки… Вытащить меч, упереть в землю и просто упасть на острие… Давай, паршивое тело, действуй…Скоро я от тебя избавлюсь!..
Я кладу непослушную руку на рукоять, сжимаю пальцы, вытягиваю меч… и грохаюсь на землю навзничь, не сразу поняв, что случилось. Левое предплечье пронзает острая боль. Я вскрикиваю и разом прихожу в себя.
Надо мной, ощетинив загривок и оскалив клыки, стоит Джек.
- Джек! – кричу, зажимая правой рукой рану. – Ты меня укусил, паскуда! Какого хрена?!!
В носу начинает свербить, будто я собираюсь чихнуть, губы кривятся – но слезы так и не появляются. Боль и обида подступают к горлу – и подобно грязной волне оттекают назад, уступая место бесконечному облегчению.
- Фуууу , - выдыхаю я и сажусь. Джек стоит, склонив голову, внимательно вглядываясь мне в лицо. Ветер взъерошивает его густую пепельную шерсть, отчего она кажется еще пушистее. Меня одолевает желание поцеловать Джека в мокрый нос, но я сдерживаюсь: мой оруженосец не одобряет телячьих нежностей.
- Дружище, - говорю, вставая. –Как же вовремя ты меня тяпнул. Я тут совсем с ума спятила с этим ветром. Пойдем поищем аптеку, а потом пожрать чего-нибудь…
Джек обходит меня кругом, оглядывает, обнюхивает, потом садится, вытянув хвост, и запрокидывает голову в досадливом вое.
- Ёёёёёёлки!!! - вторю я ему, когда до меня доходит, в чем дело. – Джек, я рюкзак посеяла…
Джек обреченно вздыхает, затем, носом к земле, деловито трусит в ту сторону, откуда я пришла. Я тоже вздыхаю и уныло плетусь за ним.
Несуразное какое-то путешествие получается.
* * *
По дороге мы с Джеком взламываем аптеку, и я дезинфицирую и перевязываю рану. Я решаю не принимать обезболивающих: мигрень отпустила, а ноющий укус не дает мне снова впасть в «ветреное» состояние.
- Ты прямо хирург, - подмигиваю Джеку. – Я же знаю, какие у тебя челюсти, ты мог мне руку отхватить на фиг. В следующий раз, если я убиваться соберусь, так и сделай.
Забежав по пути пообедать, идем дальше по моим следам без остановок. Я то и дело нервно озираюсь: в зеркальных витринах мне чудятся чьи-то отражения, в свисте и шепоте ветра – чьи-то печальные голоса. Особенно настойчиво слышится детский плач и жалобное собачье поскуливание. Пару раз мне кажется, что я вижу в окне силуэт девочки с короткими светлыми волосами, развевающимися на ветру.
- Этот город не пустой, - шепчу себе под нос. – Он полон призраков. Почему я раньше их не замечала?..
Джек, спокойный и сосредоточенный, неутомимо бежит вперед – вернее, назад, выискивая, вынюхивая мои следы. Я стараюсь не отставать. Страха по-прежнему нет, но здешняя атмосфера здорово давит на психику.
Добравшись до спального района, довольно быстро находим нужный двор. Я-то думала, что зашла бог весть как далеко, а на самом деле одолела квартала четыре.
- До чего надоели эти шуточки со временем и пространством, - ворчу, заходя вслед за Джеком в подъезд. – Хреновато у этих Королей с фантазией. Хотя, пожалуй, в лесу было не так уж плохо. По крайней мере, лучше, чем здесь…
Джек, прыгая по ступенькам, уверенно поднимается на третий этаж. Я бегу за ним, тревожно оглядываясь на хлопающие вразнобой двери. Пушистый хвост Джека скрывается в одной из квартир, я придерживаю дверь и проскальзываю следом – терять волка из виду ох как не хочется.
- Ну что, нашел? – кричу, перекрывая шорохи-шелесты-стуки. Квартира кажется незнакомой, но это точно та самая – вон и мой рюкзак у кровати, стоит, как миленький, завалившись набок. Джек прижимает его лапой к полу и зубами пытается развязать узел.
- А ну дай я, - присаживаюсь на корточки, заглядываю в рюкзак. Флейта на месте, и лампа тоже – только последняя больше не светится, вместо пламени в ней клубится что-то вроде тумана.
- Валить надо отсюда, вот что, - говорю вполголоса. – Даже живой огонь бессилен против этого ветра.
Джек согласно фыркает и трет морду лапой.
- Подожди-ка, мне надо кое-что проверить. Только не отходи от меня, лады?..
Облачаюсь в дождевик, застегиваю молнию доверху. Надеваю рюкзак на плечи и, попрыгав, чтобы пристроить его поудобнее, выхожу в прихожую. Там висит большущее зеркало в полный рост.
- Ну слава богу, - говорю облегченно.
Моя неказистая фигура маячит в зеркале со всеми своими недостатками, но никогда раньше я не была так рада себя видеть.
Стоящий рядом со мной Джек вдруг наклоняет голову и тихонько рычит. Я испуганно оглядываюсь – но сзади никого нет.
- Что слу… - начинаю, поворачиваясь обратно– и столбенею
В зеркале отражается дверной проем и часть комнаты. На полу, на бежевом ковре, сидит худенькая светловолосая девочка-подросток Оборачиваюсь – комната пуста. Снова смотрю в зеркало – там девочка. Одетая в белую не то ночнушку, не то комбинацию, она сидит в куче книг, газет и глянцевых журналов; схватив книгу, быстро пролистывает ее, отбрасывает, ловит вспорхнувшую газету, просматривает, швыряет через плечо, берет журнал, перевернутый вверх ногами, пробегает глазами первую страницу, бросает – и так без конца. Отраженная комната заставлена работающими телевизорами и музыкальными центрами; вокруг девочки разбросаны пульты, и она то и дело не глядя переключает каналы. Картинки в телевизорах меняются, но звука не слышно – только ветер.
Я приглядываюсь внимательней и вдруг вспоминаю….
- «Пропала девочка Лиза», - произношу вслух.
Услышав имя, она поднимает голову – и я отшатываюсь.
У нее лицо девяностолетней старухи.
- Кто там? – спрашивает Лиза сквозь ветер.
- Это я, - отвечаю растерянно.
- Кто «я»? А конкретней можно? – она вновь склоняется над книгами, достает из кучи толстый фолиант в кожаном переплете. Небрежно листает переписанные вручную страницы с красными буквицами. Второпях разрывает лист. Захлопывает книгу и сталкивает ее с колен.
- Ты же пропала, - говорю я.
- Никуда я не пропадала, - отзывается девочка-старушка. – Я все время сижу тут. Это все куда-то пропали.
- Ты привидение?
- Привидений не бывает, - отрубает Лиза и, взяв в обе руки по пульту, переключает каналы на двух телевизорах. На одном экране новости сменяются рекламой, на другом – ток-шоу ситкомом.
- Что ты делаешь? – спрашиваю я, придвигаясь к зеркалу поближе.
- Я ищу ответ, - буркает она, всем своим видом показывая, что ей не до меня.
- Какой ответ?
- На вопрос.
- На какой вопрос? – я решаю быть терпеливой.
- На самый главный.
- Кхм. Ага. Понятно. Ну и как, получается?
Лиза бросает на меня скептический взгляд из-под челки.
- Ты же видишь, что нет. Времени катастрофически не хватает. Нужно прочитать всю эту бесполезную кучу, и еще слушать, что по телевизору говорят.
- Но ты же не читаешь, ты просто просматриваешь - и все. Разве так можно что-нибудь найти?
- В этих книгах чересчур много лишнего, - жалуется она. – Какие-то люди, что-то говорят, что-то делают, куда-то идут…. Зачем было все это писать? Это же неинтересно. На свете должна быть только одна книга. С одной-единственной страницей. И там должен быть написан Ответ на Самый Главный Вопрос. Четко и конкретно. Вот и все.
- Лиза, - у меня начинает дергаться бровь. – Какой. Это. Вопрос?
Она смотрит на меня с нескрываемым презрением.
- Я же сказала. Самый Главный. Что здесь непонятного?
Я смотрю на ее поджатые ножки, сиротливо торчащие из-под подола. Я еще не определилась, что я испытываю – гнев или жалость.
- Лиза, - окликаю ее снова. – Ты понимаешь вообще, что ты в зеркале? Что город пуст?.. Ты что-нибудь помнишь про то, что случилось? Куда все жители подевались? Мне очень нужно знать, правда. Я ищу здешнего Короля.
- Здесь нет никакого Короля , - безапелляционно заявляет она. –Здесь ничего не случилось и никто никуда не девался. Что значит – я в зеркале? По-моему, это ты в зеркале. А следовательно, тебя здесь нет.
- Эй, постой, ты же сама сказала, что все куда-то пропали! – кричу я, но она мне больше не отвечает. Я стучу кулаком по стеклу, даже сапогом его пинаю – но Лиза сидит, раскидывает свои книжки и не обращает на меня ни малейшего внимания. Ну ладно, думаю я мстительно. Посмотрим, кто из нас в зеркале.
- Разобью его сейчас к лешему, будешь знать, - обещаю мрачно, вынимая и включая меч.
- Это не поможет, - неожиданно откликается новый голос.
Отражение сменяется цветной рябью, как в неисправном телевизоре.
А в следующую секунду в зеркале передо мной вырастает Король.
* * *
Я отступаю назад, крепко сжимая меч. Король смотрит на меня в упор глазами цвета неба над городом. Он высок и строен, у него широкие плечи и узкие бедра. Ветер раздувает его пепельные волосы, длинные, ниже плеч, схваченные на лбу стальным обручем. Лицо… Не лицо, а лица – точно слайд-шоу, непрестанно мелькают, сменяясь одно другим, самые различные физиономии – уродливые и прекрасные, или и то и другое вместе, грустные и веселые – или и то и другое вместе… Хотя Король, без сомнения, мужского пола, среди мелькающих лиц попадаются женские, а также старческие, хотя по фигуре ему от силы лет тридцать. И только глаза все время остаются одинаковыми.
- Где Лиза? – спрашиваю враждебно. Из всех встреченных мной Королей этот вызывает наибольшую антипатию. Хотя, пожалуй, только его можно с уверенностью назвать красавцем.
- Там же, где и все, - ровно отвечает Король. Его глаза похожи на дверцу сейфа.
- В зеркале?
- Я и есть зеркало. И я же сам город. И ветер – это тоже я. Здравствуй, Дева-Меч.
- Откуда ты меня знаешь?
- Ветер всеведущ.
- Тогда ты должен быть в курсе, где Белый Всадник.
- Я ничего тебе не должен, - возражает он все так же ровно. – Но мне на самом деле известно, где Белый Всадник.
- Ты мне скажешь?
- Нет.
- Почему?
- Потому что ты ищешь не его.
- Вот те раз, - возмущаюсь я. – А кого ж я, по-твоему, ищу, умник?
- Себя, - роняет Король. – И в этом поиске тебе придется обойтись без подсказок.
- С тобой вообще говорить бесполезно, - огрызаюсь я. - Как со стенкой, честное слово. И зачем я в этот город припёрлась, вот не хотела же с самого начала идти…
- Но ведь пошла. Это был твой собственный выбор, - холодно замечает Король. Он стоит, заложив руки за спину, и смотрит то ли на меня, то ли сквозь меня.
- Я не могла бросить Джека.
- Теперь ты его нашла и можешь уходить.
- Уходить? Но я хочу узнать, что здесь произошло. Что ты сотворил с жителями города?
- Ничего. Им просто надоело быть связанными. Ты ведь тоже испытала это чувство. С каждым днем им становилось все легче расставаться друг с другом, с местами, с предметами. С каждым днем становилось все меньше вещей, без которых они не могли обойтись. Одна за другой обрывались нити их привязанностей. И наконец настал день, когда каждый из них получил во владение мир, где он совершенно свободен.
- То есть где он совершенно один?
- Да. Потому что лишь в полном одиночестве ты абсолютно свободен – насколько вообще может быть свободен человек. Когда ты один, тебя не заботит ничье мнение. Тебе не нужно спрашивать ни у кого разрешения. Тебе не нужно считаться ни с чьими чувствами, кроме собственных. Ты волен делать все, что тебе заблагорассудится. В том числе решать, жить тебе или умереть.
Я морщу лоб и молчу.
- Только собаки и дети так и не освободились до конца, - продолжает Король с легкой досадой в голосе. – Они тяжелее всех переносят разлуку. У них недостаточно развита личность, чтобы обходиться без общества. Их голоса до сих пор прорываются в другие миры, и бывшие родители и хозяева начинают ощущать беспокойство. Некоторым даже кажется, будто они что-то потеряли.
- Кажется?!!
- Именно. Это всего лишь иллюзия. Ведь ни одно живое существо не может принадлежать другому. Нельзя потерять то, что тебе не принадлежит.
Я прямо-таки киплю от злости, но слов возражения почему-то не находится, и я беспомощно разеваю рот, не издавая ни звука. То, что он говорит, чудовищно… Хотя почему, интересно? Разве он не прав?.Чудовищно – какое нелепое слово, оно продиктовано эмоциями, а эмоции лишь заслоняют истину…
Свист ветра становится громче, и меня вновь охватывает нестерпимое желание… отбросить все лишнее. Но взгляд мой падает на повязку на руке, и я, не вполне соображая, что делаю, с размаху ударяю предплечьем о раму зеркала. Боль прошивает от плеча до пяток, и я словно просыпаюсь.
- Твоя свобода – это смерть, - рычу в бешенстве, тряся раненой рукой. На белой повязке выступают кровавые пятна. – Я хочу жить, черт тебя побери!
И, подняв обеими руками меч, изо всех сил бью прямо в центр зеркала. Стекло взрывается голубым светом, ярким, как фотовспышка, а потом миллионами мелких, как стразы, осколков высыпается из рамы. Я почти балетным пируэтом разворачиваюсь и падаю на Джека, закрывая его собой от стеклянного водопада. К счастью, ветер сносит осколки в сторону, и меня они почти не задевают.
Джек подо мной визжит и отбрыкивается лапами.
Я осторожно поднимаюсь. Несколько стеклянных иголок все-таки вонзились мне в незащищенную шею – ранки не столько болят, сколько чешутся. Аккуратно, чтоб не загнать глубже, нащупываю застрявшие в коже осколочки и вытаскиваю, подцепляя ногтями. Под грубыми сапогами противно хрустит. Я смотрю на раму – зеркала больше нет, но нет и стены, которая, по идее, должна быть сзади. Вместо нее зияет темный проход. Я с кряхтением подхватываю тяжелого сопротивляющегося Джека на руки и без колебаний переступаю через раму.
Ветер стихает.
Джек выворачивается из моих объятий и неловко плюхается на пол.
- Ну ты, не бузи, - буркаю я. – Ты ж не кошка все-таки.
Между лопаток возникает забытое ощущение тепла. Я скидываю рюкзак, достаю лампу. Белесый туман в ней понемногу рассеивается, под ним пока еще слабенько пульсирует золотисто-красное пламя.
- Уже хорошо, - удовлетворенно улыбаюсь я. Поднимаю лампу, обнажаю меч.
- Ну что, Джек, - говорю. – Пойдем посмотрим, что там, в этой черной дыре?..


* * *
Прямо перед нами больничный коридор со стенами, выкрашенными до половины в зеленый. Под потолком лепятся тусклые синие лампочки, напоминающие лесные огоньки – но те были живые и таинственные, а эти слепые, безжизненные. Лампа покачивается у меня в опущенной левой руке; держать ее над головой больновато. Световой круг мечется по стене и полу, наши с Джеком тени вытягиваются справа, ближе к потолку, перебегают спереди назад и обратно. Зеркальный проем скоро исчезает из виду.
Джековы когти дробно стучат по кафелю. Ветра в коридоре нет, поэтому звуки слышатся очень отчетливо – наше с Джеком дыхание, шарканье моих сапог, комариное жужжание лампочек. Я стараюсь не прислушиваться – и все-таки прислушиваюсь: я почти надеюсь, что сзади донесутся шаги, и нас догонит враг. Какой-нибудь совершенно материальный враг, от которого можно отбиться мечом. Хуже этой тишины был только ветер в городе.
Коридор неожиданно упирается в металлическую двустворчатую дверь. Над ней горит лампочка покрупнее, забранная металлической сеткой; красно-белая табличка на уровне глаз возвещает, что посторонним вход воспрещен. Я нерешительно кошусь на Джека. Я догадываюсь, что там за дверью, и мне очень не хочется проверять, верна ли моя догадка.
Но, судя по Джековой морде, проверить все-таки придется.
Я всовываю лезвие меча между створок, надавливаю. Раздается тошнотворный скрежет металла о кафель, и в лицо ударяет мертвящий холод. Джек протискивается в получившуюся щель и, навалившись изнутри всем телом, отворяет одну створку настежь. Я на секунду зажмуриваюсь, затем делаю решительный шаг вперед.
Так и есть.
Мы в морге.
В огромном, как ангар, помещении стоит сухой колющий мороз. Воздух неподвижен. Я крепко прижимаю к боку горячую лампу, и это немного помогает – но уши, нос, ступни, колени все равно мгновенно застывают. Даже передвигать ноги становится больно от холода.
Джек, чуждый человеческих предрассудков, невозмутимо движется вперед, лавируя между столами. На столах, вытянувшись, лежат люди. Я стараюсь не заглядывать в лица, но взгляд точно сам липнет к ним и отдирается с трудом, как примерзший. И тела, и лица, кажется, затянуты герметичной пленкой. Позы у всех одинаковые – строгие, руки по швам. У меня начинают стучать зубы.
Где-то на середине зала я вскрикиваю – Джек останавливается и смотрит на меня вопросительно. Я молча показываю ему на стол. Там лежит Лиза в своей ночнушке, лицо суровое, пальчики на ногах растопырены. Я ставлю лампу рядом с ее головой и зачем-то провожу по синеватой щеке пальцем. Вздрагиваю и отдергиваю руку.
Пленка не пластиковая, как я подумала.
Она ледяная.
От близости живого пламени лед начинает подтаивать, на лице появляются капельки, похожие на пот. Джек тянет меня зубами за юбку. Я хватаю лампу и быстро иду за ним, нигде больше не задерживаясь
В конце зала, у самой стены, возвышается каменный постамент. На стене за ним барельеф – женщина, изображенная в полный рост. Лицо закрыто ладонями, и между пальцев медленно-медленно сочатся капли. Я обхожу постамент и вижу выросший у ног женщины сталагмит.
А на самом постаменте покоится Король, и лицо у него совсем не такое, как в зеркале.
Судя по всему, оно настоящее.
На теле Короля нет ледяной корки, и выглядит он так, будто спит и видит сон. Кошмарный, мучительный сон. Голова повернута набок, волосы растрепаны. Рука прижата ко лбу. Тонкие, резковатые черты искажены, изломаны страданием.
- Джек, - произношу одними губами, поднимая повыше лампу. – Он не мертвый. Ты же видишь, что он не мертвый. Надо как-то его разбудить, тогда вся эта безумная чепуха прекратится…
Джек кивает и мордой подталкивает меня к постаменту.
Я поднимаюсь , отсчитывая ступени: раз, два, три… пять. Ставлю лампу в изголовье. Долго пялюсь в лицо Королю, разглядывая поры, морщинки на коже, зачем-то пытаюсь вспомнить, какого цвета глаза под веками. Думаю…
- Джек, - окликаю тихонько. – На нем нет льда, значит, лампа не подействует. Может, его поцеловать надо, как в сказке?
Шлёп! – капля срывается с каменной ладони женщины, стекает по ребристому сталагмиту. Джек с ожесточением мотает головой.
- Ну ладно, остается, видимо, только мечом треснуть… - говорю я уже в полный голос. – Не знаю, чего я этим добьюсь, но щас я ему врежу от всего странствующего рыцарства…
Шлёп! – падает вторая капля. Ладно, убедила: меч отменяется… Я запускаю пятерню в волосы и напряженно размышляю. Джек делает мне какие-то знаки, но, как ни выразительна его морда, понять мне его все-таки сложно. Наконец, отчаявшись, волк запрокидывает голову и тихонько завывает.
И меня осеняет:
- Флейта?.. - Джек радостно подпрыгивает. – Точно, блинский блин! А ну-ка, щас попробуем…
Вытаскиваю из рюкзака флейту – меч приходится засунуть в ножны, но от кого мне тут обороняться?.. Подношу инструмент к губам. Сначала ничего, понятно, не выходит, но я дую и дую, пристраиваясь к отверстию и так и эдак. И наконец пронзительный неблагозвучный свист режет мерзлую тишь, как скальпель.
- Ура, - не могу удержаться от возгласа и с надеждой таращусь на Короля. Ничего. Никаких изменений. Но…
Мне почудилось – или действительно по залу прошел какой-то треск?
Дую снова, нечаянно зажав пальцем какую-то дырочку. Звук получается чище и выше, и я выжимаю из легких весь воздух, лишь бы его продлить.
На этот раз треск слышен куда отчетливей. Мне вдруг приходит в голову жуткая мысль: а вдруг это покойники щелкают зубами? Или костями гремят?... Судорогой ужаса сводит мочевой пузырь, но в следующее мгновение приходит правильная догадка.
Это ломается лед.
* * *
Длинно, на одной ноте, срываясь на шипение, я свищу и свищу – и люди на столах начинают шевелиться. Поднимают руки, счищают с лиц ледяную корку, кто-то садится – и куски размокшего льда глухо шмякаются на кафель. Кто-то дико озирается, утираясь рукавом, кто-то начинает кричать. Бывшие трупы один за другим вскакивают, лихорадочно отряхиваются; опрокидывая столы, бросаются бежать к выходу. В дверях сразу образуется затор, люди толкаются, отпихивают друг друга локтями, ругаются хриплыми голосами – сперва тихо, потом все громче и громче. Придавленная к косяку, истошно визжит женщина Вторая створка двери под напором толпы распахивается, с громом ударяется о стену. По залу мечется эхо. Толпа с ревом вываливается в коридор, кого-то сбивают с ног, но сбитые не падают – людской поток тащит их за собой.
На нас с Джеком никто не обращает внимания. Я убираю флейту, от греха подальше отступаю к стене – и натыкаюсь спиной на что-то мокрое. Оборачиваюсь.
Каменная женщина истекает водой, как родник в горах. Детали изображения начинают сглаживаться – исчезают волосы, платье, ладони превращаются в каменные пластины, голова – в круглый голыш. У меня под ногами растекается лужа, вода течет в зал, поблескивая при свете лампы. Через несколько минут барельефа нет – вместо него гладкая стена, сочащаяся слабыми водяными струйками. Скоро и эти струйки пропадают, оставляя только мокрое пятно на камне.
- Интересно, почему вода не замерзает? – произносит знакомый голос, и из-за перевернутого стола показывается всклокоченная голова Лизы.
Зал пуст, пол покрыт лужами, столы раскиданы в стороны. Джек с сокрушенным видом нюхает воду.
Король лежит в прежней позе, и ни один волосок на его голове не изменил своего положения.
- Я вот думаю, - продолжает Лиза, вылезая из-за стола и подходя к постаменту. – Может, мне попробовать заняться медициной? Вся эта ваша литература, философия, психология только размазывает ни о чем. Какие-то общие слова, какие-то примеры – а зачем нужны примеры, если можно четко и конкретно все объяснить?..
Ее голос гулко разносится по залу. Мы с Джеком молча смотрим, как она взбегает на постамент и мелкими, какими-то мышиными движениями ощупывает лицо Короля. Дергает его нос, перебирает волосы, будто пересчитывает. Хватает лампу, вертит, оглядывает, зачем-то переворачивает и небрежно ставит на место.
- Я, например, ни за что не стала бы превращаться в статую, - сообщает Лиза доверительно. Я замечаю, что лицо у нее больше не старческое, но и не детское – теперь ей можно дать лет тридцать. – Я думаю, королева неправильно поступила. Она же была не обязана стоять тут над ним, пока не окаменела и не вросла в стену.
- Лиза, - говорю устало. – А не пошла бы ты к черту?
- Зачем? – удивляется она, вскидывая на меня пуговичные глазки. – Я же еще не договорила.
- Зато я уже все поняла, - буркаю я. Мечом отсекаю длинную волнистую прядь королевских волос и прячу в карман рюкзака. Затем беру лампу и окликаю Джека.
- Ты куда? – Лиза вприскочку бежит за мной, стараясь заглянуть в рюкзак. – Зачем тебе его волосы? Что у тебя там еще в сумке? Дай посмотреть, пожалуйста.
- Лиза, - говорю я, останавливаясь. – Ты же хочешь заняться медициной? Вот и посиди здесь, попробуй его реанимировать. Искусственное дыхание поделай, непрямой массаж сердца… Ты же про все это наверняка читала. Сосредоточься хоть на чем-нибудь наконец, дурында!!! А если что, где дверь – ты знаешь. Только не тащись за мной хвостиком.
- Почему это?
- Ты меня достала, - отрезаю я и ухожу.
Останься я там еще хоть минуту – замерзла бы насмерть…
Коридор выводит нас вовсе не в знакомую прихожую, а прямо на городскую улицу. Ветер радостно взметает мне юбку, залепляет лицо волосами. Джек несколько раз подряд чихает и мотает головой: пыль в нос попала.
- Я уж и не знаю, что хуже: мороз или ветер, - говорю я, провожая взглядом прохожих. У них такой вид, будто они никогда не лежали, обледенелые, в морге. Просто люди, идущие по своим делам. Поднятые воротники, опущенные головы, трепыхающиеся полы одежды…
- Думаешь, ты герой? – раздается из-за спины. Я оборачиваюсь. Никакого прохода нет, позади только зеркальная витрина. В зеркале маячит Король: руки скрещены на груди, волосы развеваются, лица сменяют друг друга со скоростью ветра. Глядя мимо меня на своих подданных, Король задумчиво продолжает: - Вы, странствующие рыцари, имеете дурную привычку всех спасать, не спрашивая на то их согласия.
- Я всего лишь пожалела людей.
- Жалеть нужно тех, кто страдает. Разве эти люди страдали, пока находились вдали от своих тел?
- Ты совсем идиот? Они же были мертвы.
- Они не были мертвы. Их тела хранились во льду для того, чтобы люди в любой момент могли в них вернуться. Никто этого просто не делал.. Пока не явилась ты и не заставила их вернуться. .
- Чувак, - говорю я, изо всех сил стараясь не поддаваться. – Там был морг и гора трупов. И среди них ты, между прочим. Почему ты сам не ожил?
- Потому что ты играть не умеешь, - серьезно отвечает Король. – Десятки рыцарей проходили через мой город. И каждый ухитрялся тем или иным способом поднять всех на ноги. Только меня никому еще не удавалось загнать обратно в тело. Мой дух слишком силен . К тому же вы, рыцари, вечно делаете все наполовину.
- Постой-ка, что же это выходит? Их уже оживляли раньше?
- Не нравится мне это выражение, но – да. Или ты думала, что одна такая умная?.. С завидной регулярностью в город забредают господа с мечами, мнящие себя спасителями человечества. Натворят дел и идут себе дальше. А люди снова возвращаются к нормальной жизни. Потому что это их собственный выбор.
- И это, по-твоему, жизнь?
- А по-твоему, нет? Для того, чтобы жить, обязательно нужно испытывать боль, голод, жажду, болеть, уставать, ссориться с кем-то?... А если я нашел способ обходиться без этого? Отбросив все ненужное, люди получили возможность заниматься тем, чем хотели.
- А ты-то откуда знаешь, чего они хотели?
Король вздыхает.
- Я никого не заставлял следовать за мной. Ты видела мое лицо там, в зале?
- В морге.
- Когда-то это был мой тронный зал. Я страдал, Дева-Меч. Очень страдал. Я пропускал через себя все горести моего народа. Я изучил все науки человеческие, все магические практики, когда-либо существовавшие. Я неустанно искал способ сделать людей счастливыми. И я его нашел. Но даже тогда я никого ни к чему не принуждал. Я на самом себе опробовал этот способ, и мой эксперимент, как видишь, удался. И тогда я через зеркала явился к людям и рассказал им о своем опыте. Они были вольны поступить, как угодно. И они сделали свой выбор. Я уже рассказывал тебе, как это произошло.
- А как же собаки и дети?
- Это лишь вопрос времени. Дети вырастут, собаки одичают.
- Так по-твоему выходит, что счастье – это равнодушие? А как же тогда, не знаю, ну люди же должны помогать друг другу…
- Зачем помогать тем, кто ни в чем не нуждается?
- А просто поговорить тебе никогда не хочется?
- Я говорю. Сейчас. С тобой. Не вижу, в чем тут проблема.
Я долго молчу, накручивая прядь волос на палец.
- Знаешь, может быть, ты и прав. Но мне все-таки жаль ту несчастную лужу, которая была королевой.
По лицам Короля невозможно угадать, о чем он думает.
- Она была против моего эксперимента. И оказалась единственной, кто не смог освободиться.
- Может, это потому, что она тебя любила?
- Если бы любила – не пыталась бы удержать, - отвечает Король , и оголтелое мелькание его личин немного замедляется. – Это было очень эгоистично с ее стороны. Я думал, она понимает меня – она ведь никогда не возражала, не устраивала истерик. Только спрашивала, уверен ли я в том, что делаю. А потом вдруг отказалась уйти и осталась подле моей оболочки. Я ветром кружился вокруг, уговаривал ее бросить глупости, заняться чем-нибудь интересным – а она только плакала и отвечала, что таково ее желание. И я оставил ее в покое. Разве я имел право ее отговаривать?
- Скотина, - бессильно говорю я. – Да ведь только ты и имел такое право…
- Знаешь, я думаю, тебя это вообще не касается, - замечает Король. – Ты хотела еще что-то спросить?
- Да. Раз ты такой всеведущий… Может, все-таки сообщишь, у тебя Белый Всадник или нет?
- Не у меня.
- Где он?
- Не в своем теле.
- Это я и без тебя знаю!.. Хорошо, поставим вопрос иначе. Где его статуя?
- В столице соседнего королевства.
- То есть у четвертого Короля?
- А кого ты считала первым?..
Я в сердцах сплевываю.
- Пошли, Джек. С ним разговаривать – только время тратить. Эй ты, Король…
Я осекаюсь на полуфразе. Короля нет.
- Ну и ладно, - пожимаю плечами. – Давай, Джек, уходим из этого города…
Джек на прощание задирает лапу на витрину.