Бабочка и гусеница

Глава пятая

Когда лысый человек вошел в кабинет, крупная темная фигура в кресле перед окном не обратила на него внимания, но лысый человек нисколько не смутился. Он прошел к столу, отодвинул стул и спокойно, по возможности удобнее, расположился на нем. За окном в прозрачном воздухе висел тусклый вечер полярного дня, с разлитыми в нем зеленоватыми красками от угасающих всполохов сияния. В кабинете было сумрачно, но свет еще не был зажжен.

Профессор наконец оторвался от книги и поднял на гостя свои большие черные глаза, уставшие от чтения и плохого освещения. Ему показалось, что незапоминающееся лицо его гостя после операции стало еще более облезло и непримечательно, теперь даже волос не было.

– Что же это было, скажите мне? Вы помешались? – сказал профессор и попытался просверлить лысого.

– Не думаю, – холодно ответил лысый и этим холодом как будто остудил закипавшего где-то внутри профессора.

– Как же это все произошло?

– Отчасти моя ошибка. Возможно, я позволил себе немного заиграться. Без совпадений и случайностей тоже не обошлось.

– Вы понимаете, что поставили под угрозу всё, столько лет работы могло пойти насмарку из-за того, что вы «немного заигрались»?

– Если бы не ваше параноидальное отношение к рифл, все было бы гораздо проще. Что касается меня, то я стараюсь решать проблемы наверняка, если вам не нравится мой стиль, вы можете отказаться от моих услуг. То что в этот раз случилась такая осечка я, все-таки, в большей степени склонен списывать на случайность, нежели на свой счет.

– Я же просил вас всего лишь разузнать, что случилось с запиской и какова ее судьба. Даже если бы ее нашли, ничего бы страшного не произошло, – профессор говорил все громче и громче, – тем более с такими малопонятными пометками на полях. А вы из-за этого убили двух человек! Да и записку при этом еще не нашли!

Профессор прекратил свой несколько все-таки сдержанный крик и глубоко вздохнул, его не покидало ощущение, что перед ним человек в маске, и стоит сейчас протянуть руку и содрать ее, как перед ним снова возникнет прежний человек с жесткими рыжими волосами и чуть более худым лицом, чем теперь.

– Уничтожьте все возможные следы, ничего не должно на нас навести, – сказал профессор, успокоившись и немного брезгливо.

– На вас и так не может ничего навести, даже если бы меня поймали, ваше дело осталось бы тайной. Я не могу исчезнуть – я никто, меня и так не существует.

– Ладно, не будем поднимать панику. Я полагаюсь на ваш профессионализм и надеюсь, что впредь нам не придется вести с вами подобных разговоров. Для вас у меня пока что больше ничего нет, занимайтесь своими делами, но будьте на связи.

Одиоку пришлось очень тяжело, особенно в первые два дня. Он почти совсем ничего не говорил, отвечая иногда короткими фразами. Если вопрос подразумевал развернутый ответ, он просто молчал, сложив руки в замок, и глядел в пол. Только с матерью, тоже убитой горем, он нет-нет да и начинал вдруг разговаривать так, словно ничего не произошло, словно все было как прежде, и отец был жив. Она тоже вдруг, будто бы опомнившись, начинала быстро что-то ему отвечать и объяснять, словно он был совсем маленький и несмышленый. Одиок всегда молча и внимательно слушал, только совсем изредка, когда мать как-то неожиданно и неловко замолкала, он вторил ей и ободрял ее каким-нибудь словом. Чаще всего такие вспышки разговора так или иначе сводились к чему-нибудь связанному с отцом, а потом и к нему самому, и к слезам, чаще всего обоюдным. И после этого на короткое время, пока высыхали глаза, и вправду становилось легче.

Когда человеческая жизнь удлиняется в несколько раз, когда люди не особенно дорожат своим телом, надеясь на то, что почти любая его часть может быть заменена искусственно выращенной, когда число рождений в точности равно числу смертей, эти, такие редкие, рождения и смерти приносят в разы больше счастья, и в разы больше горя.

Дня четыре кряду Бернард почти неотлучно был рядом с Одиоком. Через два дня Одиок стал разговаривать и с ним, сначала тихо и немного, одним каким-нибудь словом, но чем больше проходило времени, тем все содержательнее становились их разговоры. Бернард всегда старался заговорить о чем-нибудь таком, что никак не могло вывести на отца Одиока, он продумывал реплики за себя и Ода на несколько шагов вперед и, к своей чести, нередко угадывал. Одиок тихим голосом, тягостно и отвлеченно, но в то же время как будто бы и благодушно, поддерживал такие разговоры, но иногда вдруг неожиданно, как нарочно, поворачивал разговор так и в таком месте, что выходило точно на его отца, хотя, по расчетам Бернарда, уж здесь-то никак не могло выйти. Бернард был готов побиться об заклад и поручиться хоть чем, что Одиок делает это специально, он издевается над ним! На четвертый день Бернард не выдержал, сказал Оду, что он может рассчитывать на него в любое время и в любой ситуации, но находиться здесь у него больше нет сил. В ответ Одиок с каким-то чувством, но по-прежнему внутренне безучастно и с тяжестью во взгляде, поблагодарил Бернарда и проводил его к выходу. По дороге домой Бернарда осенило и он, наверное, тысячу раз обругал себя, что не догадался уйти раньше. После этого они не виделись и вообще не разговаривали с Одом почти месяц.

У Одиока между тем как-то незаметно, само собой обнаружилась странная и болезненная боязнь грязных рук. Он часто мыл свои и без того чистые руки, насухо вытирал их полотенцем, а минут через двадцать мыл снова. Можно было заметить даже, что Одиок вообще старается держать руки в карманах или за спиной, где их не видно. Сам Од, конечно, заметил в себе такую перемену, но не посчитал ее за что-то важное, требующее вмешательства. Привычка эта быстро укоренилась и стала обыденной, и для самого Ода почти незаметной.