Бабочка и гусеница

Глава шестая

Двенадцатого числа месяца роалама по календарю Руама бедный студент Герш КорИша проснулся в своей старой и облезлой, но все-таки чистой постели. Герш хоть и не был чистюлей, но старался, насколько мог, соблюдать гигиену. Его сосед по комнате в студенческом общежитии храпел у противоположной стены на своей кровати. Он был в верхней одежде и в одном ботинке, одна штанина была задрана до колена, которое было ободрано, и на нем запеклась кровь, мятая рубашка была неправильно застегнута на две пуговицы в районе живота, мятая кофта лежала под головой. Когда Герш сел на кровати и протер глаза, Сат сладко причмокнул и повернулся к стене. Герш потянулся, хрустнул шеей и посмотрел на часы. По новой, совсем недавно введенной двадцатичетырехчасовой системе было восемь часов.

В комнате стоял ужасный смрад паров спирта, запаха сального и грязного куарского тела, а также еще какой-то раздражающий горьковатый аромат. В окрестности Сата запах становился настолько густой, что, несомненно, нарушал все мыслимые и немыслимые экологические законы и представлял серьезную опасность для биологической жизни. Герш обул тапки и открыл окно. Утром был небольшой дождь, и с улицы повеяло сладковатой прохладой, а вместе с ней в комнату ворвался калейдоскоп запахов. Сладковатый и нежный запах цветущего под окном дерева с красными плодами вроде вишни; приторные пчелы с мешочками нектара на ногах кружили тут же, от их сладкого запаха даже становилось щекотно в носу; потный куар с полуоткрытым ртом, возвращавшийся после утренней пробежки, исторгал масляно-кислый немного солоноватый аромат; из-за соседнего дома Герш уловил свинцовое верещание выхлопных газов с проходившей там дороги; он поводил еще влажным носом – помойка?! Нет, нет – это всего лишь Сат неловко вывернул зачем-то руку и снова причмокнул, исторгнув перед этим незапатентованный образец химического оружия. Герш высунулся подальше в окно и вдохнул полной грудью – блаженство. Откуда-то с нижнего этажа пахнуло молочным печеньем, маслом и крепким чаем. «Девчонки из пятой или девятой», – подумал Герш, у него сразу разыгрался аппетит, тоже захотелось чаю, а от утренней прохлады по голому телу пробежали неуловимые мурашки. А вот из-за спин других запахов выглянул, словно подпрыгнул, какой-то маленький, невидимый и неуловимый аромат. Герш ухватился за него, но долго не мог понять этот запах, такой знакомый… Кремовые духи! Точно. Это Гуля из пятой, там же, наверное, и чай пьют с маслом.

Досыпая на ходу, Герш оделся, взял чайник и зашмыгал на кухню. Пожав лохматую руку Гиана, пришедшего на секунду раньше, и набрав воды, он вернулся, воткнул чайник в розетку и пошел в душ, где пришлось немного подождать очередь. Перед Гершем опять стоял Гиан, сутуля свою необъятную спину.

Наконец Герш оказался в блаженном месте, где все грязное, становится чистым,  соприкасаясь с мылом, словно с философским камнем. Первым делом под холодным галогеновым светом Герш осмотрел свое лицо. Это было абсолютно типичное, даже среднестатистическое, куарское лицо. Если бы лица всех куаров мужского пола наложили друг на друга, то получившееся лицо, кажется, было бы лицом Герша. Это обстоятельство, замеченное им самим, доставляло ему некоторое, странное удовольствие. Иногда, особенно перед зеркалом, ему казалось, что он вмещает в себя одновременно всех куаров мира и при желании может стать кем угодно.

На резко очерченном, развитом подбородке Герш приметил длинный черный волосок, выбивавшийся исполином среди мягкого ковра остальных: белесых и мягко лежавших по коже. «Надо бы подстричься», – подумал он и отстриг длинный волосок ножницами, повертел головой еще вправо, влево, осматривая щеки и шею, принюхался большим, выдающимся вперед и немного квадратным носом. Запахов было много, но их перебивали мыло и шампуни, щедро выливаемые и растираемые здесь поутру.

Открыв кран, Герш встал под теплую и мягкую воду, заструившуюся просеками по густому лесу рыжевато-светлых волос на спине и груди. Постепенно, по мере того как Герш вертелся под лейкой, весь этот лес поник и слипся, сделав своего хозяина визуально худее на десять килограмм. На ногах и руках волосяной покров был не такой густой, как на груди и спине, и намокал он менее охотно – вода с него как-то сваливалась, как сваливается снег с согнувшихся веток. Серый треугольник на груди совсем поник и смешался с остальной гладкой и потемневшей шерсткой. Купание по утрам было одним из тех наслаждений, наряду с медленным поеданием кагуи, расчесыванием волос на лице или чтением книги хорошего автора, на которых Герш старался сфокусировать свою жизнь, которыми он старался ее наполнить от края до края так, чтобы все остальное: рутина, тревоги, неудачи и неудовольствие, – стало маленьким, неважным и незначительным. В этих, порой мимолетных, своих блаженствах он старался раствориться и исчезнуть, ну или хотя бы растянуть их как можно больше.

Растеревшись огромным полотенцем, Герш взял расческу и, вдыхая свой собственный чистый запах, стал расчесывать лицо, затем грудь и наконец пригладил неловкую спину со светлыми продольными полосками между лопаток, закруглявшимися в разные стороны к пояснице. Облизнув подсохший от жесткой воды нос, Герш вышел из душевой. В коридоре показалось прохладно, Герш чувствовал леденящий сквозняк подошвами ног и мурашки бежали по его телу.

Когда он отворил  дверь своей комнаты, Сат сидел на кровати, прислонившись к стене, и смотрел перед собой. Пока Герш завтракал и собирался, Сат молча следил за ним глазами и время от времени делал глоток воды из пластиковой бутылки, облегченно и с удовольствием кряхтя после каждого глотка и закатывая глаза.

Без пяти девять Герш махнул Сату и притворил за собой дверь, так и не сказав своему соседу за все утро ни слова. Вид Сата в это утро не предполагал наличия у него второй сигнальной системы и Герш решил обходиться знаками.

Утро было замечательное. Белесые облака в пурпурных отсветах плыли по розовато-желтому небу, у земли клубился прозрачно-голубоватый туман, прохладный, сырой воздух омывал лицо. Герш, щеголяя в желтых ботинках и светло-серых штанах, чувствовал это каждым волоском на голом до пояса теле и даже прикрывал глаза от удовольствия. Он любил, когда день начинался именно вот так.