Багринов

Размер шрифта: - +

Потерна третья. Мертвецкая

  

 

   Одиноко вздыхают исполины урочища. Пятьсот лет назад здесь было их царство. Никто не смел поднимать топор в священной дубраве. Только поглотил её Форт, и лишь изломанные тени остались в холодных тёмных рвах. Их тёмная кора выблёскивала ночной влагой, а дупла поросли мхом. Стужа заставляла их тела трещать. Тревожными и обрывистыми были их сны. Грабы завладели теперь Горой, уводили, взяв за рукав, склонялись под ливнями, роняли листву в глубокие лужи, стелили ковры по холмам и вдоль дороги.

   В третьей потерне намечались проходы в помещения внутри вала, но теперь они были засыпаны. Глухие ответвления именовались «мина». На окошки в кирпичной кладке было удобно ставить таблетки цветных свечей. Непростительная беспечность, если где-то за стеной и вправду остались боеприпасы. Скрипит пятисотлетний дуб с осколком снаряда за чередой благодатных и скудных колец. Ему снятся взрывы. Вздрагивает в Багринове чья-то калитка, кричит ворон. Отзывается слабым скрипом пружина на кровати в саду.

╥―O

 

   Я перебирала кружева старинной скатерти, накрывавшей большой цветной «Электрон», и время от времени вглядывалась в убегающее полотно дороги. Будто надеялась увидеть вдалеке женщину с сыном из Русалочьего яра или свою прапрабабушку Елену. На сером небе ни блика, ни далёкого свечения. Только оставшиеся листья ещё пестрели лисьими ухмылками. За столом мама распределяла семейный бюджет, когда я спросила:

— Расскажи про Елену, мы ведь мало успели поговорить.

— Когда мама Алла, едва закончив школу, выскочила замуж, Елена ещё была красавицей, да какой! Мужчины оборачивались, провожая её взглядами. Муж погиб на войне и она не хотела другого брака, но потом всё же вышла замуж; один воздыхатель был особо настойчив и долго её добивался. А до этого… Её сын, Костик, умер после войны. Дело в том, что когда размещали офицерский состав, то немецкая семья заняла дом, переместив Елену с восьмилетним Костиком в сарай. Там, конечно же, условия были похуже: холодно, сыро и крыша подтекала. Костик стал болеть, поэтому на осень и зиму она отводила его пожить к каким-то знакомым, да и сама где-то пряталась. Только после освобождения Киева они смогли вернуться в дом. И мама Оля тогда дождалась в общежитии папу Шуру, чуть не убитого румынами под конец войны. Они поженились перед самой войной, в 41-м. Я плохо знаю, что было потом, как Елена жила всё то послевоенное время и до шестидесятых… Когда мама родила меня, то у них с мужем начались разногласия. Он не очень хотел отцовства, а родилась девчонка, да ещё и семимесячная. Он не хотел признавать меня, потому я часто и подолгу гостила у Елены. А когда он собрался на заработки в Донецкую область, то Елена с мамой Олей подумали, что в безлюдных степях ему будет легко избавиться от ненужного ребёнка и просто выкрали меня. Елена увезла и спрятала на черниговских болотах, где родилась сама. Но я мало что помню, была маленькой, ходила с медным горшком и когда Елена по-старому говорила «губерния», повторяла «губелния». Ещё перед побегом мама Алла купила мне куклу. Дорогущую, на резинках. Теперь такие стали антиквариатом, а я угробила свою в первый же день. Мама спрашивала в ужасе:

— Что это такое?

А я, собрав в кучу ручки-ножки, отвечала:

— Тлолейбус пелеехаль.

И на болотах игралась теми же перееханными частями куклы. Не помню уже, куда мы шли, но однажды всё же провалились в болото. Почему-то при нас был тот медный горшок и Елена подсаживала меня на него, пытаясь вытолкнуть из трясины. Но получалось плохо и она теряла силы. Тогда сказала:

— Кричи погромче «Ратуйте!»

И я кричала «Латуйте!»так громко, что скоро прибежали люди и помогли нам выбраться. Вот так, чуть не погибли, но для чего-то оказались ещё нужны…

Она печально замолчала. Стало понятно, что именно теперь среди воспоминаний появились какие-то сомнения. Раньше всё было просто и правильно. Она стремилась к тому же, что и все вокруг. Думала — выйдет замуж, станет счастливой. Подарит миру детей, и мир будет любить её и её детей. Но всё оказалось не так просто и уже давно она не чувствовала себя ни счастливой, ни любимой. А теперь и замужней перестала чувствовать.

— А ведь мама Алла сразу сказала: «Не буду препятствовать, но посмотри внимательнее, что за человек. С ним ты не будешь счастлива!» Я поверила бы ей, если бы не её неудачный брак. Когда сама не умеешь разбираться в людях, куда ж других учить! А Матвиенко был гуляка и пьяница. Ещё и кляузу на папу Шуру накатал, что препятствует воссоединению семьи, не отдаёт внучку. Когда милиция приняла папу Шуру прямо посреди рабочего дня, он пришёл домой сердитый и сказал маме Оле: «Возвращайте Зину с болота, добром это не кончится!» Там, в степях, мама родила Сержа. Вроде и мальчик, но крикливый да вредный. Его Матвиенко тоже невзлюбил. Пришёл как-то с другом, уже изрядно принявший после смены, и крик младенца накрыл его. Вбежал он в комнатку на втором этаже, распахнул окно и схватил колыбель. Вьюга ворвалась в комнату, а друг вырвал колыбельку из отцовских рук. Мама поняла, что в другой раз ничего не помешает горе-папаше выбросить младенца в снег. Собралась и уехала прямо посреди зимы. Так и стали мы снова жить в посёлке. Год тогда ещё выпал тяжёлый. Зимой трудно было даже яблоки достать и манка была по талонам. Но мама бегала, доставала яблоки, варила манку. Я не любила её ужасно, брякалась в обморок, когда меня пытались накормить. Яблоки мама прятала на Рождество под кроватью, но из меня какой партизан? Только Юра спросил:



Гальярда

Отредактировано: 28.10.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться