Багринов

Размер шрифта: - +

Потерна седьмая. Кипящая

   Через опущенные веки видно только остывающее красное солнце. А из-под ресниц ещё и тени, крадущиеся в завалах седьмой, разрушенной, потерны. Когда стихают взрывы авиабомб, остаётся долгий звон, полоски на кончиках пальцев от нервных ногтей, розовые шипы в горле, чернильные пятна на стенах, мечущиеся птичьи стаи, паровозный гудок, шаги внутри тоннеля, дождь из мятного кофе и сердце застрявшее в рёбрах. Контузия, как кричащая немота, фыркает вьюрковыми крыльями, бьётся о жёлтый кирпич, зарывается в тёплый грунт. Она ищет звуки недоигранного вальса, хлопает гробовой крышкой музыкальной шкатулки. И бродит по разрушенному дому, и ловит обрывки короткого сна.
╥―O


   Как только осиные страсти улеглись, случилось следующее: отец Никиты Чудина подарил ему и всему нашему классу поездку в цирк. Даже автобус арендовал для именинника и одноклассников. Только вот Зося ехать отказалась — она уже была на этом представлении в каникулы и не могла пропускать какую-то важную процедуру. Тогда я вспомнила, что мама просила брать сестру на всякие экскурсии, если будет такая возможность. Наша классная, Зинаида Павловна дала добро и я метнулась за Марией, которую, понятно, отпустили по такому поводу. Автобус уже ждал нас и я пропустила Марию, привычно взяв её портфель.
Он оказался тяжеловат и в купе с моей сумкой составил неплохой груз. Такой, что вскочив на ступеньку, я не удержалась на ней и вернулась на прежнюю позицию. Не придав этому значения, я снова вскочила на ступеньку автобуса. И опять ноша перетянули меня вниз. Тогда только я подумала освободить одну руку и поставила портфель на ступеньку повыше. Его тут же подхватил Мумия. Он протянул руку и за сумкой и я отдала её, хотя в этом уже не было нужды.
Представление было красочным и даже вполне современным. Хотя, возможно мы просто давно не были в цирке. Прежде удавалось выбираться почаще, и даже отец составлял компанию. Потом мы обязательно прогуливались по бульвару, салютуя всаднику Щорсу. Тогда у сидящих возле оркестра в головах долго звенели литавры, но теперь не было живой музыки. Звучали самые новые хиты в записи, летали фальшивые доллары. Цирковые девицы прятали их в декольте, а клоуны в безразмерные штаны. Отец Никиты не ограничился билетами и автобусом. Во время репризы клоуны пригласили Никиту на манеж и наградили огромным букетом карамельных цветов. Теперь мы точно знали — отец Никиту очень любит. Так сильно, что всё ещё видит в нём дитя, хотя парню уже было бы приятней получить поздравления от грудастой наездницы. Цветы зарумянившийся именинник раздал нам. Я пропустила подходящий момент разойтись, когда автобус доставил нас на проспект Науки. Опомнилась, увидев, что наши цветы несёт Мария, я тащу её портфель, а Мумия — наши с ним сумки. Так мы и дошли до конца Панорамной. Я забрала свою сумку, а когда Мария протянула Мумии цветок, тот сказал, что она может оставить его себе. Пискнув: «спасибо», она проскочила за калитку. Я тогда обернулась сказать что-то Мумии, но тот уже сворачивал на Ракетную. Отчего-то сделалось грустно.
Если такой и бывает первая любовь — то это очень изматывающее чувство: только что панически избегала его волнующего общества, теперь же раздражалась, что всё вокруг мешает мне хотя б заговорить с ним. Ведь любое слово и движение может выдать мой вновь возникший интерес, мою тайную страсть. Дитя снов и книжных гаданий, я просто не могла жить нормально, без какого-нибудь выверта, без очередной занозы. Лишь ненадолго отвлекали ореховый пирог моей бабушки да редкое урчание машины на соседней улице. А потом снова железный скрежет покрытого ледяной коркой клочка газеты по пустынной дороге и мысли о том, как быть дальше.
Не рушится, не бьётся, просто крошится в бисер, всё, чем я жила прежде. Я ведь хотела стать в новой школе неприметной и непроблемной ученицей. Очень надеялась, что у меня получится. Эдакая стрёмная молчаливая тень, исправно строчащая контрольные. Увлечение же парнем, ещё более странным, чем я сама, сводило подобные планы на нет. Уже в начале наших отношений мы зашли слишком далеко, не следует ли остановиться, пока это ещё возможно?!
Да, остановиться!
Однако, стоило принять такое разумное решение, как железная перчатка газетного обрывка терзала сквозь стёкла и стены. Почему же я не считаюсь с тем, кто явно относится ко мне лучше, чем я к нему? Почему я не могу отпустить своё сердце и последовать за ним? Почему не могу доверять своим чувствам?
Да, продолжай!
О чём только теперь мои мысли?! Когда же всё пошло не так? Я выбирала из памяти фрагменты и прокручивала их, будто кусочки целлулоидной ленты. Вот мы с Томой бежим наперегонки по Мертвецкой роще, вот смотрим на кроны деревьев из пустых могил. Вместо покрывал у нас оранжевые и багровые листья, а сверху без остановки летят ещё, хотя ветви уже почти голые. Следующая сцена: мы идём по часовой стрелке, рассматривая суровых идолов. Они обращены друг к другу спинами и следят за своими чудесами. А сейчас за нами. Мы положили на жертвенник несколько печенек и теперь надеемся на добрый приём. И всё, вроде бы хорошо, но этот морозный день с собаками… Вальс на снегу… Его губы… Ещё тогда всё было хотя бы с намёком на контроль.
Теперь железная перчатка скребёт самое нутро, потому что я отыскала в памяти те самые, вырезанные, кадры. И я осознаю, что он уже давно отпустил меня, а я вовсе не спешила этим воспользоваться. Меня ничуть не беспокоил затихающий шум за дверью и терменовая насекомая музыка металлических антенн. Я хотела лишь поскорее расстегнуть рубашку Мумии, чтобы добраться заледеневшими пальцами до его сердца. Ощутить биение под ящерной кожей. Обжечь холодом грациозную шею и линию спины. А потом бросить навзничь и так же распять на чёрных матах, как прежде сделал со мной на двери он. Только меньше всего это походило на месть. В каждом жесте читалось: «Я без ума от тебя!» Вот ведь лажа!
«Я без ума от тебя!» Но это ведь правда! Почему бы мне не признать это, не принять уже?
Да, признать!
Все кадры встали на своё место, лента готова! Возможно, я тоже готова принять эти новые странные чувства и ощущения. Иначе зачем я возвращаюсь мысленно к тем событиям, которые сама память пыталась скрыть от меня же, а затуманенный мозг наполнил иными картинами? Каждый урок, каждый день я просто изнывала от невозможности излить свои чувства. Иногда мне хотелось догнать идущего впереди Мумию или прогуливаться не спеша, чтобы он нагнал меня. Тогда я вспоминала дом из прошлого и Гору, ждущую новую жертву.
Жгучее желание на некоторое время отпускало меня, но потом вновь хотелось догнать Мумию. Или прогуливаться не спеша…
Да, я готова даже расплачиваться беспамятством и убийствами! Хочу, чтобы он догнал меня! И был рядом ежечасно, ежеминутно, ежесекундно…
Наконец, Гора услышала меня и однажды рейсовый автобус задержался. В неожиданно большом интервале мы оказались рядом на остановке. Долго молчали, но потом он спросил:
— Скучаешь по своей школе?
Я призналась, что уже почти привыкла и к посёлку и к новой школе. В салоне рассказала, как сильно полюбила Габриэлу Мистраль. И как сосновый бор у Габи пытается склонить ветки, чтобы подхватить человечка и качать там, высоко, передавая из одних мохнатых лап в другие. Будто детёныша. На Ракетной вспомнила, что скоро увижусь с прежней одноклассницей, и она связала мне кофту за то время, что мы не виделись. И что наше пребывание здесь прекратится с возвращением Юрия.
— Он не жалует гостей, особенно детей. Ему пришлось в своё время нянчить мою мать и та не отпускала на футбольные матчи. Просто вцеплялась в ногу и он волок её по садовой дорожке, а потом ещё долго торговался у калитки. Он ведь был прежде капитаном багриновской команды. И в университет имени Шевченко поступил без проблем и восстанавливали его там, сколько могли, несмотря на все его срывы и загулы…
— Моя мама прежде была влюблена в него, — признался Мумия.
Я посмотрела на него с недоверием.
— Нет, — усмехнулся он. — У меня другой отец. То было очень давно.
Он задумался и мы уже почти дошли до конца Панорамной.
— Ты удивишься, но я злился на тебя в детстве, — неожиданно признался он. — Когда растёшь без отца, то начинаешь придумывать его себе, потому я не верил матери, и украдкой наблюдал за домом на Панорамной. Я мало знал про Юрия, и увидев однажды, как вы с сестрой и матерью привезли прабабушке плетеную корзину и забавно спорили по дороге, заявил матери что, когда вырасту, то непременно разобью твоё сердце.
Меня удивило и позабавило это откровение:
— Правда? В самом деле?
— Так и сказал! В детстве я был намного серьёзнее, чем теперь.
Нормальную девушку отрезвило бы такое признание, у меня же вызвало умиление и душевный трепет. Представила маленького злого Мумию и очень захотелось сыграть с ним в поддавки. Уж я-то знала, каково быть злым ребёнком…
— Знаешь, наверно, странно так говорить, но из всех людей, которые могли бы разбить моё сердце, я предпочту тебя!
 — Если он вдруг вернётся, — рассуждал Мумия, всматриваясь в окна нашего дома. — Вы можете тогда поселиться у нас. Я спущусь к маме, и у вас будет верхний этаж.
Предложение было неожиданным, но очень заманчивым.
— А что на это скажет твоя мама?
— Она будет рада помочь.
— А вдруг нет?
— Ну я-то знаю, что да. Пойдём, посмотришь, куда можно будет перебазироваться.
Так вот просто я была избавлена от тревожных опасений. Конечно же, мне захотелось взглянуть, куда можно прийти пожить, пока всё не вернётся на круги своя. Мы миновали наш дом и завернули на Ракетную.
Мумия обитал недалеко от остановки, неудивительно, что он видел нас с корзиной в тот приезд. На его этаж вела такая же красная лестница. Только площадка за ней была немного шире и отделена перегородкой вроде кладовки.
— Там заперто, потому что её арендует один приятель, — предупредил Мумия. — Ассортимент у него небольшой и этой площади пока хватает.
В его комнате, прямо у двери висело большое старинное зеркало, а под ним несколько ярусов узких полок разных конфигураций. Они сплошь были уставлены всевозможными кремами и средствами по уходу за кожей. Я принялась увлечённо разглядывать баночки и тюбики, откручивая некоторые, чтобы насладиться запахом.
— Да, теперь их огромный выбор, а прежде приходилось смешивать «Вечер», «Люкс» и «Янтарь», чтобы добиться нужного эффекта.
Очевидно, без всех этих средств с экстрактами земляники, мака, берёзы, огурца и глицерина бедный Мумия в самом деле превратился бы в ящерицу. Тут я заприметила знакомые стеклянные бутылочки с красивой белой кистью и алым маникюром на этикетке.
— Какая прелесть! Я думала, их уже не выпускают!
— «Болгарская роза» для рук? Да, их уже не купить, это старые. Срок истёк, и они загустели, но мне нравится и я всё ещё пользуюсь.
Он раскрутил бутылочку, взял из вазы рядом сухой цветочный стебель и погрузил его в ароматную сметанистую жижу. Потом притянул мою руку за кончики пальцев и нанёс содержимое банки на кожу.
— Жаль, — вдыхала я розовый аромат. — Мне он больше всех нравился.
— Тогда возьми себе, — предложил Мумия.
— Спасибо!
В верхней комнате окна выходили не только на боковую веранду, как у нас. Одно окно выходило и на дорогу, как в комнате на нижнем этаже. У этого окна и стоял письменный стол с раскрытой тетрадью.
Я села за него и принялась важно листать ту тетрадь, поглядывая на Мумию, присевшего рядом на кровать. Мол, вот сейчас найду здесь все твои секреты! Но это была просто тетрадь по физике. Мумия же, тем временем, протянул тёмную чешуйчатую кисть под мои волосы и пропускал их сквозь пальцы, отодвигая руку всё дальше. Когда последний локон упал, он проделал это снова. И снова. И снова. Будто его рука была гребнем.
Я закрыла и тетрадь и глаза. Мне хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда.
— Выйдешь за меня замуж?
Мумия спросил как бы невзначай, продолжая проглаживать мои волосы.
— Я решила не выходить замуж. Совсем. Устала от того, что родители ругаются.
— Мы ругаться не будем. Никогда…
Пришлось открыть глаза и попытаться отстраниться от его руки:
— А тебя совсем не пугает мой глаз?
Даже не знаю, что хотела услышать в ответ. А услыхала про лайку:
— У лайки-самоеда такие же прозрачные глаза. Глаза ледяного утра.
Рука, от которой я хотела отстраниться, скользнула по скуле. Погладила маленький шрам на щеке. Коснулась подбородка…
Этот поцелуй снова превратил меня в Жанетту, и я больше не удивлялась такому превращению. Я гладила его шею и волосы, прикасалась к вискам. Я не понимала, как могла обходиться без своего колдуна всё это время. Как могла поставить себе за правило игнорировать его?
Первая любовь — когда парень говорит, что готов к отношениям и ты понимаешь что он не лукавит, когда замечаешь стратегический запас презервативов в ящике его тумбы...
Не знаю, было ли это одним счастливым мгновением, растянувшимся на целый час или же часом, пролетевшим как одно мгновение. Я тоже не лукавила тогда. Весь мир вокруг стал другим, потому что я смотрела на солнце сквозь найденное пёрышко. А самим солнцем стали глесситы его глаз. Тёмный, непрозрачный, влажный, манящий, горячий, вязкий земляной янтарь…
Очнулись мы лишь от шума внизу и усталых шагов на кухне.
— Мама пришла, — улыбнулся Мумия. — Пойду помогу накрыть на стол. Она ещё не знает, что у нас гости.
Так он сказал, но ещё долго мы не могли оторваться друг от друга.
— А чьи тапочки я надела? — вдруг припомнила я. — Знает!
— Не волнуйся, это не её.
Как и в нашем доме, здесь обедали не на кухне, а в комнате. Только телевизор Надежда Фроловна не включила. Она поглядывала на меня с плохо скрываемым испугом. Вот ведь! А я почти забыла, что мой вид может пугать людей! Мне хотелось её успокоить, но я не знала как это сделать, поэтому молча вкушала морковные котлеты с грибами.
Мумия хотел развеселить мать:
— Расскажи Мирабелле, что я говорил о ней в детстве!
От этих слов она испугалась ещё больше:
— Ну, это же был просто детский лепет…
По ней было видно, что она очень страдает от моего присутствия, но боится огорчить этим сына.
— Ну расскажи, вдруг она не поверила мне.
Мать вопросительно смотрела на него и тревожно на меня. Рассудив, что мы уже и без неё всё обговорили, она покорно произнесла:
— Ох, что ты разобьёшь ей сердце. Почему вы смеётесь?
— А почему ты так напугана, мам? — не унимался Мумия. — Мирабелла вот совсем разбитого сердца не испугалась. Только замужество пугает её.
Теперь уж стушевалась я и прекратила улыбаться. После того, как мы с Надеждой Фроловной превратились в двух безмолвных истуканов, заботливый сын спросил:
— Мам, если вернётся Юрий, им нужно будет быстро съехать. Ты не против, если я уступлю верхний этаж? Если я помешаю тебе здесь, за ширмой, то придётся отказать Марату в аренде кладовой.
Надежда Фроловна оказалась слишком доброй для отказа и тоже пригласила пожить на второй этаж. Лицо матери было круглым, с удивлённо приподнятыми бровями. А вот янтарными глазами они с сыном были схожи. Мы пили крепкий чай с брусничным вареньем, при этом каждая из нас взывала к небу, чтобы этим предложением воспользоваться не пришлось.
Надежда Фроловна готовила обеды в институте физики полупроводников. Это тот самый Пояс с пряжкой — здание в стиле «научного» модернизма, что мы проезжали дважды в день. Пояс разворачивался углом, обозначая поворот с проспекта Науки к тихой Лысогорской, где дома с мезонинами и хрустальная музыка ветра.
Потом Мумия долго провожал меня, потому что дойдя до моего дома мы проходили мимо, а когда заканчивалась Панорамная, сворачивали опять на Ракетную.
— Непонятно, — задумалась я. — Панорама тут отличнейшая, даже после застройки. А вот почему Ракетная?
— На Лысой горе была прежде ракетная часть. Полностью скрыть её размещения от американских шпионов не рассчитывали, поэтому надеялись сбить с толку названием улицы на Багриновой горе. По той же причине остановку у проходной конструкторского бюро института полупроводников назвали «Институт Кибернетики», хотя находится этот институт на Теремках, а вовсе не на Лысогорской.
— И хорошо! Тут и так слишком большая концентрация научных заведений, пусть без кибернетики, но с институтом проблем безопасности АЭС.
Снова свернули на Панорамную, и так до тех пор, пока красное золото над нами не поглотила колючая мгла бесснежной ночи. Тогда лишь мы расстались. И только тёмному стеклу веранды я прошептала: «Люблю тебя!»
Ему, понятно, ничего подобного не перепало. Хотя признание было, но такое же дикое и странное, как я сама. К тому времени я добавила в блокнот заметки про возрастной парадокс родственных линий, рассказ о похоронах бабушки Аллы где я, чтоб не разреветься, с остервенением раскачивалась на качелях, ожидая ритуальную службу, и даже про незримое присутствие в саду «папы Шуры». Также украсила Медейские истории глянцевыми постерами готических триллеров, подёрнутыми посеревшей марлей. Теперь они выглядели так же изысканно, как шведские ритуальные лакомства и завязывались после прочтения чёрной кружевной лентой.
— Я принесла нашу с Мари похоронную книгу, — так отрекомендовала почти вампирский декупаж рукописи новому читателю. — Могу оставить, но потом верни. Она должна храниться в старой коробке с рисунками Сены Дракиной.
— Хорошо. Оформление супер!
— Планировалось, что послужит дополнением к фотоальбомам. По ним же после нас никто не будет знать, как все мы жили и что говорили… Но ещё важней будет брать её на кладбище. Что там написано, на могильном граните? Только имена и даты. Что Михайлова Елена Прохоровна родилась аж в 1895 и не дотянула до своего столетия. И даже находясь на лютеранском кладбище, никто не поймёт, что она из девятерых сестёр Мищенко и на том же старом кладбище можно отыскать могилу её отца и нескольких сестёр. Мне, правда, не удалось узнать о последней смене фамилии. Все думали, после Полозова она не выйдет больше замуж, но был эпизод с чьим-то спасением. Нужно будет узнать, в каком году она взяла фамилию Михайлова…
Мумия уже хотел погрузиться в чтение, но я возразила:
— Не сейчас! Когда я уйду. Пока я хочу смотреть на костры в твоих глазах. Почему мы не встречались до этого ноября?
— Потому, что ты просто прошла бы мимо. Как тогда, с корзиной.
— Ну да… А потом я ту корзину возила сюда много раз. Когда созревали абрикосы, бабушка шла к таксофону и звонила спросить, приедет ли кто забрать их. Мари обычно гуляла со своей подругой и приезжала я. Пока я добиралась, она продавала на проспекте излишек, а потом я ещё долго сидела у неё в гостях. Уезжала на последнем автобусе. В другой визит — возвращала корзину… Мне нравился этот посёлок и дом, потому что я забывала о его недлинной истории. Это было единственное в жизни нашей семьи, что можно назвать корнями. Всё исчезает — места, люди, от многих не остаётся вовсе ничего. А дома здесь удивительные, и кажется, любой лестнице триста лет, так величественно она выглядит, так круто изгибается.
— Почему же ты так боишься застрять здесь?
— Я не знаю. Наверное, потому, что теперь не лето и эти туманы наполняют мои лёгкие.
— Это из-за них ты завела похоронную тетрадь? Рановато…
— Наверное, это кризис. Прежде я была ближе к нормальным людям и волновалась, когда героям грозила смерть. Меня даже бесили такие моменты, когда мужчины в экспедиции обещают убить дам, если туземцы проявят к ним интерес. Я считала, что они должны драться за дам до своей смерти, но самих женщин не убивать. И я не понимала, зачем этот пафос, когда Венди говорит мальчишкам, что те должны умереть с честью. Так будет легче матерям. Я думала, что это неправда, только жить можно с честью, а потом уж матери всё равно, прошёлся ли сын гордо по доске или пиратам пришлось с ним повозиться до кровавой щекотки. Ещё в тринадцать я думала так. А теперь я бы хотела, чтобы ты убил меня в туземном плену. И по доске прошла бы не задумываясь, чтобы и мысли ни у кого не возникло, что умирать страшно.
— Отчего такая перемена? Надеюсь, не я виновник?
— Конечно же, нет! Ты самое лучшее, что случилось со мной здесь!
— Значит потому и не встречались прежде... Чтобы теперь стать лучшим. А, ещё я всё это время готовился разбить тебе сердце…
— Ок, только не в то день, когда я буду нести абрикосы. Жаль фруктов!
— Хорошо, они не пострадают!
На следующий день Мумия признался:
— Мне понравились твои рассказы, жаль, я не прочёл их раньше. Я не ненавидел бы тебя так сильно в детстве.
— Ненавидел? — всё ещё не верила я. — По-настоящему?
— Никто ведь не отменял аксиому про один шаг от ненависти до любви. Когда ты поселилась здесь, стало понятно, что всё не так хорошо у вас. Только тогда я смог признаться себе, что это та самая ненависть, которая заставляет губы шептать имя, а глаза желать постоянно видеть ненавистный предмет.
— Ненавижу тебя! — призналась я тогда. — И всегда буду ненавидеть, пусть даже мы расстанемся завтра, а встретимся тысячу жизней спустя. Я узнаю тебя по огню, пылающему в глесситах, по тому, как ты сводишь меня с ума, отнимаешь у меня же меня саму, крупицу за крупицей. Ненавижу от всей души. Без оговорок и отступных. Без памяти. Без рассудка. Всецело.
— Ну наконец-то! — выпалил он. — Как давно хотел я это услышать! Нет, я, конечно же знал, хотя ты всячески пыталась скрывать свои чувства. Но я знал с самого начала — ты следишь за мной украдкой на уроках…
— Что? Но это ты прожигал меня взглядом!
— Разумеется, так и бывает, когда ненависть взаимна. Только я ненавижу тебя ещё сильней и дольше. Ты ещё не научилась меня различать, когда уже была объектом моей ненависти. И, где бы ты не оказалась, я отыщу тебя прежде, и стану ненавидеть так сильно и так люто, что ты непременно откликнешься!
Только таким образом мы и разобрались в наших чувствах. Потом я призналась, что хотела бы узнать о сёстрах Мищенко, но у большинства из них следы давно оборвались.
— Да и с именами не так просто. У многих сестёр они необычны для бедного жителя черниговской губернии. Зачем Кама, приток Волги? Прохор Архипович мигрировал оттуда или название понравилось? Или, вот, Ива? Для тех мест характерно «Верба», значит, это сокращение от Иванны или Иветты. Тогда Кама это Камелия или Камалия. Трудновато искать, ориентируясь на предположения…
— Да, — согласился Мумия. — От таких запросов и отмахнуться проще. А если обратиться в передачу «Жди меня», то скажут что сестёр слишком много. Их дети, если таковые были, все под другими фамилиями. Задача не из лёгких… Что смеёшься?
— А потом фокусник раздвигает пальцами кожу, раскрывает лёгкие и говорит такой: «А вот эта задача из лёгких!»
Не скажу, чтобы в самом деле готовилась перебраться к нему на этаж, но очень скоро я ориентировалась в покоях Мумии не хуже, чем у себя дома. Нижний ящик его стола выезжал тяжело из-за обилия кассет. У некоторых были совершенно фантастические обложки, но музыка их не оправдывала картинки. Другие не имели вкладыша, но прятали изумительную начинку. Особенно пленила меня Линда Ронстадт, песен которой я прежде не слышала.
— А есть у тебя кассеты, где не выломана защита? — поинтересовалась я, разглядывая коллекцию в очередной раз.
— Наверное, нет, — признался Мумия. — Мне нравится выламывать её.
— Как жаль! Вечером на кухне часто ловлю одну песню. Похоже на гаитянские мотивы. Там чел плачет, рассказывая свою историю. А к концу песни и вовсе навзрыд. А на заднем плане другой начинает смеяться. Её ни разу не объявляли, потому не знаю, кто поёт. Записать бы…
Мумия выбрал одну из кассет, оторвал кусок от рекламной газеты и сложил из него мелкий квадрат. Я снова подумала, какие ловкие у него пальцы и как уверенны все его движения. Заполнив до отказа бумагой одну пустую нишу кассетного пластика, он сделал то же со второй и протянул усовершенствованный носитель мне:
— Вот, теперь можешь писать.
— Так защита включала в себя только отсутствие сопротивления? Я думала, пластик особенный, с кодом…
— Может и особенный где-то, но не у нас. Отсутствие сопротивления отличная, наверное, вещь. Жаль, нельзя заполучить её, взломав однажды защитные полосы у человека.
Я насторожилась, вспомнив про Жанетту.
— И что, ты бы, не раздумывая, взламывал людей как кассеты?
— Ты смотришь слишком широко. Мне пока ни к чему все люди. Я не придумывал ещё сценариев с переворотами. Сейчас я ограничился бы людьми, которые мне особенно интересны.
— Ты сделал бы их своими рабами?
— Какие слова, — улыбнулся взламыватель полос. — Всё твоя пламенная латиноамериканская поэзия! Я, пожалуй, сломал бы пластик, чтобы случайно не стереть её в погоне за новым хитом. Чтобы сохранить навсегда. А потом снова спросил бы: «Ты выйдешь за меня?»
Опять этот вопрос, на который я не готова была ответить!
— Нас всё равно не распишут теперь. Спроси через пару лет, тогда это будет иметь смысл.
— Видишь, что бы я не предпринял — ты сопротивляешься.
— Не всегда!
В самом деле, мой пластик был сломан, и не было даже намёка на сопротивление. А когда закончилась кассета и последние бронзовые переливы ещё висели в воздухе, не желая покидать уютную комнату, я устремила в облако потолочной побелки наши переплетённые пальцы. Его кожа делалась ещё темней от такого контраста, а я пропела припев, покуда он не ускользнул окончательно:



Гальярда

Отредактировано: 28.10.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться