Байки у костра.

Байки у костра.

Поднявшийся к вечеру ветер нагнал волны и распугал всю рыбу в озере, разом прекратившую поклевку. На горизонте заходили тучи, и рыбаки на лодках стали сбиваться в кучку, чтобы посоветоваться, не стоит ли прекратить рыбалку и поехать домой, покуда еще светло. Но, во-первых - водки было припасено немало, во-вторых – никто не хотел портить себе выходной, слушая дома брюзжание жен о напрасно потерянном времени, а в-третьих – Матвеич, бывалый рыболов, авторитетно заявил, что с утра погода будет что надо, поскольку у него ревматическое колено вовсе и не болит даже, как это обычно бывает к дождю.
Решено было устраиваться на ночлег, да посидеть у костра, благо у всех слюнки уже текли в предвкушении шашлычка из курьих ножек, коих нарезан был целый ведерный термос. Одна-две лодки остались в надежде поймать хоть что-то, остальные дружно потянулись к берегу, где сбились в кучу машины разных мастей: от «Нивы» до «Паджеро». Невзирая на разность зарплат, и общественного статуса, эти девять рыбаков считали себя закадычными друзьями, и, стоило одному бросить клич, как все остальные повисали на телефонах и договаривались об очередном рейде на озеро под смешным названием «Рябчик», где водилось множество всякой рыбы, от щуки до пескарей.
Скоро уже заполыхал огонь, пополз вдоль берега ароматный дымок от мангала, где разожгли припасенный уголь, который теперь сердито шкворчал и шипел от падающих на него капель мясного сока, и первые стопки столкнулись с веселым звоном.
- Ну, за рыбалку!
- Эх, хорошо пошла!
- Еще бы не хорошо! Это же «Кедровка», не «Гжелка» паленая!
- Это верно. Скока же самопальной водки развелось нынче, э-э!
- А ты, Матвеич, поменьше в ларьках-то покупай! Не дай бог, нарвешься на суррогат, да и помрешь. Как мы без тебя рыбачить-то будем?
- Тьфу, тьфу, тьфу! Дак че я, по-вашему, не отличу что ль, где водка, а где хрень какая? Я уж, почитай, полвека стажа питейного имею, дак тока пробку нюхну, и сразу сказать могу, чего там, в бутылке-то есть. И чего я тока не пробовал в жизни, да!
- А виски пробовал, Матвеич?
- Да это же кошачий корм, че я, совсем, что ли дурак?
- Да не «Вискас», а виски!
- Чего пристал к человеку, Пал Палыч?
- Не, не, Серега, погодь! Помню я энто пойло, как же! Еще в войну довелось пробовать, посылки нам американские раздавали как-то на Рождество ихнее… Дак ведь самогонка обыкновенная! Наша «Столичная» куда как лучше!
Вадим, тихий, скромный, вежливый кандидат наук и доцент университета, поправил очки на своем аристократическом носу и глубокомысленно изрек:
- Ни одна водка не сравнится с чистейшим этиловым спиртом!
- О-о-о! С наукой не поспоришь! Давайте еще по одной, а ну-ка, дернем по маленькой!… Ф-фу-х-х, дайте-ка огурчик… ага, и колбаску еще,… а майонез кто-нибудь взял, нет?
- Паша, тебе бы только жрать! Ты и так толще нас всех, вместе взятых!
- Ха! А хорошего человека…
- … Должно быть много! – подхватили сразу несколько голосов.
Погудин Андрей Алексеевич, для друзей – Андрюха, встал, потянулся с хрустом, и пошел ставить палатку на кучу наломанной заранее хвойной лапки. Никто и не подумал помогать – пусть сам напрягается, остальным и у костра неплохо. Разлили еще по одной. Остальные лодки причалили, Серега «маленький» показал добытых ершей – размером с указательный палец. Кошке на один зуб. Самохин ноги промочил, развесил носки и кроссовки на колышки возле костра. Все заматерились дружно – кроссовки-то давно ношеные, запашок от них такой, что комары притихли, перестали в уши да глаза лезть. И то польза.
Налили по полной вновь прибывшим. Тут же выяснилось, что хлеб закончился, полезли в рюкзак и обнаружили, что буханки подмокли, кто-то бросил рюкзак на влажное место. Сушить хлеб рядом с кроссовками – сумасшествие, поэтому Самохину вежливо подсказали, куда он может засунуть свою обувку. Тут кто-то унюхал пригоревшее мясо, а так как никто не вызывался жарить, следили за шашлыком кто придется, то и материть было некого. Ничего, съели так. Нанизали на шампура следующую порцию.
- Эти-то хоть не спалите, у меня от горелого изжога! – пробурчал Вадим.
- Я пожарю! У меня не сгорят, - потирая руки, встал к мангалу Пал Палыч.
- Еще чего! Ты каждый кусок попробовать норовишь, от шашлыка ничего не останется! Давай, Серега, вставай ты! Ты же у нас повар!
- Ага! На работе повар, дома повар… ребята, совесть имейте!
- Мы ее поимеем, когда наедимся. У кого помидоры, давайте салат настругаем!
- Куда ты его настругаешь? В котелок, что ли?
- В-возьмите чашки у-у мен-ня в сумке.
- Серый, тебе жена плиту газовую не положила в сумку случаем?
- Н-нет, но зато она «м-муравейник» нам испекла. И конфеты т-там лежат…
- Где, где конфеты?! Ух, ты,… а ну, руки уберите! Серега, скажи им, что Дашка это для меня батончики положила! Она знает, что они мои любимые!
- Пал Па… ну ты, жмот, Паша! У тебя все любимое, и конфеты, и котлеты! Делись с народом!...
Матвеич курил у костерка, сидя на корточках, и посмеивался над шутливой потасовкой, устроенной возле рюкзаков. Лицо припекало жаром, в спину тянуло сыростью с покоса, тянувшегося вдоль берега. Темнело быстро: только что облака на горизонте алели и золотились, и вот уже в нескольких метрах от огня ничего не видно.
Кто-то подсунул ему под ноги туристский коврик, остальные «пенки» расположили вокруг костра. Куски жареной курицы съели быстро, аппетит не позволил разбираться, который кусок подгорел, а который – «с кровью». Под мясо приговорили еще бутылку, но никто не опьянел, так… расслабило чуток, отпустили от себя заботы и думы.
Молча курили, глядя в огонь на полыхающие угли, кто в зубах ковырял спичкой, кто в носу пальцем. Вадим отмахивался от комаров, которые теперь нагло претендовали на его умные мозги, больше никому не докучали. И вдруг…
- А-а-а!!!! Е.. б…! Вот гад!!! Б…!
Растолкав соседей, Погудин вскочил и начал быстро-быстро стягивать с себя штаны, а затем и трусы, не переставая материться. С другого берега ему вторило эхо, наполняя окрестности неясным шумом, словно все озеро вдруг переполошилось. В костер что-то упало, подняв кучу искр. Как потом оказалось – кроссовок Самохина.
- Смотрите, какая падла! – по пояс голый снизу Андрюха протянул к свету огромного черного муравья, наполовину раздавленного, но все же извивающегося у него в пальцах. Все переполошились, повскакивали: неужто на муравейнике расположились? Оказалось, это сам Погудин виноват в своей беде – муравья решил попытаться использовать, как наживку, только не уследил, уползла букашка. Да не куда-то, в сапог, а из него - в штаны.
- И ведь не кусался, гад! Пока до самого чувствительного места не дополз, все выжидал! – причитал Андрюха, натягивая штаны под гогот рыбаков. Не смеялся только Самохин, удручающе покачивая головой, он разглядывал обугленный кроссовок.
Плеснув пострадавшему в кружку щедрее прочих, Матвеич мечтательно поднял глаза в звездное небо, держа свою порцию водки на весу.
- Дай-то бог, не в последний раз! – и опрокинул кружку в рот.
- Да ну, Матвеич, брось-ка ты! Ты еще мужик – ого-го! Рано помирать собрался!
- Ну, положим, помирать я не собираюсь, но вот годков-то мне уже много: через месяц семьдесят три стукнет, так-то вот…
- Это ты с какого же года?
- А вот война началася, так мне десять токо исполнилось. Дак я еще повоевать успел, под самый конец. Длинный вымахал, вот как сейчас… ну и пришел в военкомат, наврал, дескать, восемнадцать мне…
Захмелевший, и оттого словоохотливый, Матвеич принялся в который уже раз рассказывать о своем отрочестве, полном военных невзгод и приключений. Ему было неважно, слушает кто повествование, или нет. Он мог и сам с собой говорить, наверное. Мужики старость уважали: Матвеича никто не перебивал, да и одного не оставляли, даже «отлить» уходили по одному, по двое, затем возвращались. Так бы и досидели, покуда старика не сморит, только он сам внезапно встрепенулся:
- А вот, припоминается мне случай один, ребята, токо вы не смейтесь. Я бы и сказывать не стал, кабы не со мной случилось…. Уже после войны, в конце сорок пятого было это, я тогда на Украине в спецотряде служил, бандитов мы ловили, да предателей. Вот, заночевали как-то раз на хуторе одном. А про него слава дурная шла, мол, нечистая сила водится. Ну да, мы в бога не верили, молодые все бойцы-то,… а раз в бога не веришь, тебе и черт нипочем. А на хуторе-то ни души, все в войну сгинули. Мазанки стоят пустые, да еще дом, кирпичный, совсем как тут строят, просторный такой. Вот в нем мы и заночевали. Ну, расположились, кто где. Я на печи устроился, а ко мне никто не лег, хоть места и дополна было. На русской-то печи и двое, и трое спокойно улягутся.… Лежу я, значит, дремлю уже. Вдруг, чую: по волосам меня кто-то гладит. Сперва-то не понял даже, а потом как подскочил – неужто баба какая в избу зашла?! Запалил огонек, свесил голову вниз, значит, гляжу – никого. Почудилось, значит. Ну, лег обратно. Только глаза закрыл – опять чья-то рука по волосам! Я – хвать! Пусто! Нету никого! Только спать – опять гладит меня кто по башке. Вот тут мне уже жутко стало, соскочил я с печи, да и пошел на улицу спать, в солому зарылся возле сарая. И всю-то ночь вертелся, уснуть не мог: все мне казалось, что вздыхает кто рядом. Тяжко так…. А на утро меня мерин лягнул в грудину, два ребра сломал. Так меня в госпиталь отправили. И все бы ничего, да токо вот отряд наш через два часа после этого подорвался на минах. В поле. Из двенадцати человек токо трое уцелело. Так-то вот…. А мерин-то смирный был, который лягнул меня. Сроду никого не куснул даже. А тут я мимо проходил, он извернулся, да как даст копытами! А после снова стоит себе, сено жует! Вот такой случай…
- Слышь, Матвеич, тебе надо было подождать чуть-чуть, может тебя и не только по голове погладили, а и ниже тоже!
- Тьфу-ты, ежа тебе в штаны, Андрюха! И што ты все зубоскалишь! Я ведь серьезно, а ты…
- Да ладно, пошутил ведь я, Матвеич, не сердись! У меня вон – мурашки от твоего рассказа!
- А, между прочим, я тоже такую историю слыхал. Ну, не совсем такую, но про дом старый, где никто не жил, - подал голос Пал Палыч, до этого сонно щуривший глаза на полыхающие угли костра.
- Ой, да много таких историй!
- Ага, а мне это сосед по комнате в общаге рассказал, когда я в институте учился. Он на первом курсе на картошку ездил в стройотряде. У них парнишка один по ночам все норовил на улицу выйти, говорил, там его кто-то зовет. Никто не слышал, а этот – слышал. По имени, говорил, зовет девка какая-то. Вот вышел он как-то раз, и пропал. Больше его никто не видел!
- Отдай сердце-е! – заунывный голос Андрюхи заставил всех натянуто рассмеяться.
- Слышьте, а мне батя как-то раз одну историю рассказал, обхохочетесь! – вынырнул из кустов, как чертик из табакерки, Серега «маленький».
- Ты, что, бляха-муха! – шарахнулся в сторону Пал Палыч. – Я же так инфаркт поймаю!
- О-о… - выдохнул Вадим, явно только что переживший нервное потрясение, несмотря на свое хваленое хладнокровие. Да и все остальные: у кого глаза выпучились, у кого челюсть отвисла.
- Штаны чистые надо кому-нибудь? – хихикнул виновник и ловко увернулся от пустой кружки, улетевшей далеко в кусты за его спиной.
- Чтоб утром нашел, поганец! – забыв о заикании, погрозил ему кулаком Серега «большой».
- Еще раз… так сделаешь, мать ети… я тебе точно чего-нибудь оторву! – кашляя, пообещал Погудин.
- Ой, блин, прямо обоссались со страху! Че, как дети-то? Наливай, Гуда, а то я щас еще пару страшилок расскажу, и вы вообще в палатку с визгом убежите!.. ну, че, рассказывать?
- Кха… погоди, закусить надо… валяй!
- Ну, так вот… батя мне рассказывал, давно уже, я еще пацаном был. Вот где у нас фабрика чулочная стоит, раньше там кладбище старое было…
- Точняк, было. У моей матери там отец, и брат похоронены, - вставил Пал Палыч. На него сердито зашикали.
- …Так вот, в октябре это было. Подмораживать по ночам стало, но снега еще не было. Часов в одиннадцать вечера шел по кладбищу мужик в Заимку, там до деревни через кладбище короче по тропинке-то. Ну, пьяный, дак его колбасило, оступился, да в могилу упал провалившуюся. А там еще со дня, видимо, коза сидела чья-то. Ну, сидят они вдвоем. А холодно! Мужик-то давай орать: спасите, помогите! Около двенадцати рабочие там пошли, с работы по домам, которые деревенские, видимо. Услышали, подошли. Чего орешь, говорят. А он им: так и так, упал в могилу. Вытаскивайте. А ночь уже, темно, как у негра в…. Ну, они ему ремень одним концом спустили, хватайся, говорят. А мужик – душа добрая, решил сперва козу вытащить. Привязал ремень за рога и орет: тащите!
- И что?
- Ну, дак представьте: на помощь звал мужик, а вытаскивают кого-то рогатого, бородатого! Мужики побросали все – и деру оттуда! Ха-ха-ха!!!
- А мужик?
- Ха, а че мужик? До утра сидел, с козой вместе! Ха-ха-ха!... Дак, че вы, как неживые, не смешно, что ли?
- Ой, че то, как то… днем – посмеялся бы, - честно признался Пал Палыч, опасливо косясь на озеро, где секунду назад раздался глухой всплеск: рыба «играла».
- Ну-ка, тихо! Вон, Матвеич уснул, - кивнул на старика Вадим. Осторожно подвинувшись, он уложил его головой на пенку, отодвинув ноги подальше от огня. Самохин сходил в машину, принес спальник, заботливо укрыл пожилого рыбака, чтобы спину не застудил. Тихонько чокнулись, выпили еще по маленькой. Вадим отчалил спать в машину, сославшись на комаров, заевших его вконец. Стоило ему удалиться, как прожорливые твари накинулись на остальных с утроенным рвением. Разумеется, Пал Палыч тут же вспомнил про «Москитол», порылся в карманах рюкзака и щедро обрызгал себя, после чего (довольно экономно) – всех желающих, включая негромко храпящего Матвеича, несмотря на то, что старик спал и ни о чем подобном не просил.
Посидели немного в тишине, слушая потрескивание головешек и редкие всплески на озере. Где-то в отдалении посвистывала ночная птица. Разговор как-то не клеился, наверное, потому, что выпить больше никому не хотелось. Погудин рассказал пару «бородатых» анекдотов, но его почин никто не поддержал.
- Спать, что ли, пойдем? – широко зевнув, предложил Пал Палыч, избавившийся посредством выпитого алкоголя от последних намеков на интеллигентность. Развалившись в тепле костра, он лениво ковырял в зубах тонко оструганной палочкой.
- А вот я еще чего вспомнил! – вскинул вдруг голову Матвеич, будто бы и не храпел только что. – Отец-то мой, Матвей Серафимыч, с самого смолоду седой был, дак вот токо раз и рассказал, отчего с ним такая беда приключилась. У него седина-то не как у всех: по вискам, а по маковке была, ровно шапка. Это вот взаправду было, не думайте!
- Да мы тебе всегда верим, ты че, Матвеи-ич! – широко зевнул Палыч.
- Ну, дак вот… гм, после революции, значит, это было… - старик поудобней пристроился на локте, прикурил от головешки. - Отец мой в Поволжье родился, там и жили оне,… ну, семья ихняя, бабка моя с дедом, да с дитями… голодно тогда было. Сестренка его малолетняя умерла, от голоду-то. Корову когда увели со двора. Раскулачили. Ну, вот батя с братом евойным пошли милостыню просить. У отца-то горб был, с рождения еще. Думали, убогому-то больше подадут. Да токо народу тогда нищего ходило – жуть, как много. Ну, да ничего, маленько хватало, чтобы совсем не подохнуть. Люди тогда много сердешней были.… Так вот, пришли они как-то в одну деревню, в один дом попросились, в другой – нигде не пускают на ночь, самим, дескать, нечего есть. Ступайте, говорят, в дом один. Дом большой, и хозяева зажиточные, только там нечисто.… А им – че! Пошли.… Пустили их, накормили, спать положили в клеть. Токо хозяин предупредил, что и в самом деле чертовщина в доме водится. А на сытое брюхо страхи не пугают. Вот отец спит, и вдруг – шум какой-то. Проснулся он, глядит – все двери сами собой распахнулись по всей избе! Раз – баба заходит! Прошла везде, горшки перевернула, золу рассыпала по полу, занавески сорвала, а перед уходом подошла к клети, где отец с братом спали. Там мука просеянная лежала на блюде, так она взяла той мукой, да отцу и посыпала сверху на голову! И сгинула тут же, и двери затворились! А отец-то - ни жив, ни мертв, так до петухов и пролежал… наутро отряхивает волосы, а мука-то, ровно пристала: макушка побелела враз. Тут хозяин и рассказал, что это ему работница бывшая мстит, за то, что выгнал ее, когда дочь приехала, она у него в Смольном училась. Разогнали институт-то после революции, надобность в работнице отпала. А той некуда было идти, вот она прокляла семью-то со злости, а потом и утопилась. Вот, такая история!
- Да, бляха-муха! Чем дальше, тем страшнее! – подбросил в тлеющие угли пару поленьев Погудин. С веселым треском взметнулось яркое пламя, разгоняя подступающую со всех сторон темень.
- Пал Палыч, дай конфетку! – попросил Вадим.
- Да он спит, - откликнулся с другой стороны костра Погудин.
- Спит, как же! Притворяется, чтобы сладким не делиться!.. Ладно, в рюкзаке возьму.… А торта кому-нибудь надо? Тут раскрошилось все.… О, вроде, светлее как-то… рассвет скоро!
Край горизонта действительно был светел, легкие перистые облака над ним уже подернулись розовым цветом. Ночные страхи тут же отступили, как будто были гостями у чужого костра, и вот – пришло время убираться восвояси. Наступало утро, ясное, как и предсказывал Матвеич…



Майя Сашина

Отредактировано: 06.05.2021

Добавить в библиотеку


Пожаловаться