Бардо дождя

Пёс

Пёс открыл глаза.
   Рывком встал с земли. Опустился на четвереньки. Понюхал глину, едва не приложив чёрный нос к кривобокой лесной кочке.
   Распрямился. Медленно пропуская через ноздри, втянул воздух. Выдохнул.
   Пахло пожаром, горьким углем, истерзанным деревом.
   Иссушенной травой. И примешивался к этому странный, диссонирующий с гаревым фоном запах затхлой, застоявшейся, на гниющем сфагнуме настоянной болотной воды.
   Пёс задрал голову к низкому, тёмной охрой крашеному небу.
   И произнёс важно:
   - У-у!
   Никто не ответил ему. Буро-красное облако медленно проплыло над его головой. Вместо дождя из облака просыпалась мелкая терракотовая пыль.
   - У-у! - повторил Пёс.
   Уже с некоторой печалью.
   Но потом отчего возвеселился и стал улыбаться, в щеристом оскале показывая острые, удивительно ровные, словно абразивным кругом по краям обточенные зубы.
   - Я-а-у-ля! - объявил лесу Пёс.
   Налетел ветер и лес вздрогнул. Лес уже видел псов. И видел их охоту.
   - Я бегу, бегу! Ля-уля! Хай-скай! - завопил Пёс.
   И побежал - через лес, через заплетённую прочными ветвями лесную чащобу, высокими прыжками перелетая через непролазные заросли, через овраги и глубокие трещины в серо-чёрной лесной земле.
   
   - Я и есть, - подтвердил незнакомец. - Твой защитник. Позволь представиться: Гай Юлий Цезарь Август Германик, принцепс Сената, понтифик, трибун и консул. Ещё я отец Отечества, но это у уже в прошлом...
   Парень вздохнул грустно.
   - И отечества, говорят, давно уже нет.
   - Длинное имя какое! - заметил Кузьма. - Я и не запомню... Можно короче?
   - Можно, - согласился протектор.
   И, поморщившись, с некоторой неохотой произнёс:
   - Сапожок. Прозвище у меня такое.
   Кузьма непочтительно хихикнул, поднеся ладонь ко рту.
   - Правда, такое прозвище? Ну, насмешил, Гай Сапожок! А почему...
   Снова, не сдержавшись, прыснул.
   - А почему... такое?..
   - Потому что моё детство прошло в военных лагерях, - скривив губы, пояснил протектор. - Солдаты носят сапоги, солдатские дети - сапожки... У меня были чудесные сапожки... Люди любили меня!
   И, неожиданно толкнув Кузьму в грудь, закричал:
   - Калигула! Ты разговариваешь с императором!
   Кузьма поджал плечами.
   - Драться-то зачем?
   - Тебе ничего не говорит моё имя? - с удивлением спросил Калигула.
   И тут же, поникнув, сам ответил на свой вопрос:
   - Конечно, откуда... В последнее время из вашего мира прибывают чудовищные невежды. Я уже не удивляюсь тому, что они ничего не знают обо мне. Но они даже не слышали о великой империи, которая несла свободу и просвещение всему миру!
   - О Китае, что ли? - уточнил Кузьма. - О Китае я слышал, мы им пошлины платим с оборота...
   - Тупица! - прошипел Калигула. - Вот уж наказание мне боги придумали - возиться с такими!
   И сорвался на крик:
   - О Риме! Ты ничего не слышал о Риме?!
   Кузьма помолчал секунды две, морща лоб.
   И честно признался: 'Не-а...'
   Калигула вздохнул и подвинул ему стул.
   - Садись, невежда. Я здесь не для того, чтобы учить тебя...
   - Так ты из Рима! - догадался Кузьма. - А чего по-немецки не говоришь? Как это ты наш язык выучил?
   - Ничего я не учил! - отрезал протектор. - Я говорю, и ты меня понимаешь. Я сам не знаю, на каком языке я сейчас говорю. Просто ты меня понимаешь... Понимаешь?
   Кузьма покачал головой.
   - Ну и хорошо, - неожиданно беззаботно сказал Калигула.
   И улыбнулся - белозубо и простодушно.
   - Просто садись и слушай. И не отвлекай лишними вопросами, я на службе, мне отвлекаться нельзя.
   Кузьма, повинуясь императору, подсел к столу и, подперев голову кулаком, приготовился было слушать длинный рассказ потустороннего (теперь уж совершенно ясно, что потустороннего: разглядел Кузьма, что уши у императора тронуты тлением и кончик носа смерть раскрасила в бледно-зелёный цвет... а когда это Рим империей был? с ума он сошёл, Гай этот, в загробной стране...)
   Рассказ, однако, был коротким. Да и не рассказ вовсе, а всего две фразы. Точнее, два восклицания.
   - Это Земля Пожаров! - заявил Калигула.
   Выждав секунду, продолжил.
   - По твоему следу послали Пса!
   И замолчал.
   Кузьма выдержал полминуты, не больше. Потом заёрзал, засопел, покашлял немного.
   Император на намёки не отреагировал, сидел всё в той же недвижности и молчании, растянув тонкие гуды в простодушной, детской улыбке.
   - И чего? - подал голос Кузьма.
   - Не страшно? - спросил император. - Пса посылают к тем, кто уязвим. К преступникам, нечестивцам, отцеубийцам, кровосмесителям, мужеложникам. Тебя не защитят духи этого места! Потому я, протектор, позвал тебя...
   Кузьма замахал руками.
   - Не знаю, в какой бред ты меня заманил! Не знаю никаких псов, императоров и пожаров! И ничего из перечисленного тобой я не совершал! Ничего! Я простой торговец, тихий и мирный челове...
   И вдруг Кузьма осёкся и замолчал, будто конец фразы колкой рыбной костью застрял у него в горле. Он вскочил, отпрянул от стола, с грохотом повалив стул на пол. Губы его дрогнули и прошептал что-то... будто произнёс чьё-то имя...
   Калигуле послышалось: '...ина...'
   Кузьма выставил правую руку вперёд, зачертил ею в воздухе фигуры, словно отгоняя призрака. Хотя какой смысл в потустороннем мире призраков гонять?
   - Это девушка? - прошептал Кузьма. - Из-за неё всё, да? Я же знал, что добром не кончится, чтобы не говорил мне законник... Что мне дали, какую отраву? Почему я здесь? Отпустите меня, всё случайно вышло... Я просто превысил скорость, за это даже в нашем мире не судят... Случайно, я же говорю... У меня и справка есть.
   Глаза у Кузьмы стали белыми и контрастно выступили на них синие и красные прожилки. Пепельная кожа истончилась и сквозь бумажную тонкость её стали проступать на лице очертания черепных костей.
   - Что с тобой? - в испуге спросил Калигула.
   И зашептал что-то похожее на заклинания. Потом подбежал к Кузьме и, схватив его за руки, дунул ему в лицо.
   Но магия императора не подействовала. Кузьма, захрипев, отступил на шаг, вырвав руки из императорской хватки, затем отошёл ещё на шаг, спиной упёрся в стену - и медленно полз вниз, по-рыбьи прихватывая воздух широко открытым ртом.
   - Ты что, спятил при переходе? - спросил Калигула. - Что с тобой, Марк? Харон мозги забрал в уплату, вместо обола? При чём тут девушка? И с каких это пор ты, чиновник канцелярии правителя, стал торговцем?
   Кузьма посмотрел на императора ошарашено и, с трудом продавливая воздух сквозь горло, просипел:
   - Я Кузьма... торговец мебелью...
   Калигула погрозил ему пальцем.
   - Меня не обманывай! Я - твой протектор. Меня нельзя обманывать, мне нужно говорить только правду. Одну лишь правду! Духами-хранителями этого места я приставлен к тебе в качестве твоего защитника, дабы безостановочно и безнаказанно мог ты насыщать духов угодной им пищей. И всё это время трудился неустанно, отбивая атаки драконов и гарпий. И ни одну ламию к тебе не подпустил! А ты, мерзавец неблагодарный, притворяешься, будто при переходе утратил рассудок и саму свою личность, и переродился в какого... В кого, повтори?
   Кузьма всхлипнул.
   - Кузь-ма! Торговец мебелью... Проживаю по адресу... Какая разница? Я всё помню! Я не во сне, я не умер. Просто бред какой-то...
   Калигула смотрел на него недоверчиво, рассматривал долго, будто пытаясь найти какие-то ему лишь ведомые приметы, по которым смог бы уличить он торговца мебелью во лжи, но примет тех, видно, не нашёл, отчего до крайности опечалился.
   А потом и вовсе пришёл в ярость, опрокинул стол и стул бросил в стену.
   Потом подбежал к двери, рывком открыл её и замер, высматривая в пылающем лесу затерявшегося гостя.
   Но не высмотрел. Ожидаемый гость потерялся где-то по дороге.
   А нежданный и ненужный - сидел у стены и ревел, размазывая слёзы по рвущимся под нажимом его пальцев щекам.
   Калигула, повернувшись, посмотрел с некоторой, неизвестно откуда появившейся жалостью, на торговца и спросил:
   - А ты как сюда попал? Как ты сюда попал?
   Услышав этот вопрос, Кузьма почему-то отчасти пришёл в себя, немного успокоился и, выпятив нижнюю губы, ответствовал с уверенностью:
   - Не ...аю! Ы!
   - И я не знаю, - честно признался император. - Что-то нехорошее произошло, торговец. Что-то очень и очень нехорошее. Боюсь, что застряну я в этом мире. Марк ведь двадцать третий мой клиент. Ещё бы парочку - и ушёл бы отсюда. Но ты ведь не Марк? Точно, не Марк?
   Кузьма замотал головой.
   - Не-а!
   - Плохо...
   Император вздохнул и ладонью потёр шею.
   - Но ведь Пса-то послали, - с уверенностью заявил Калигула. - Это я точно знаю!
   Кузьма, наплакавшись, закрыл глаза и попытался заснуть.
   'Псы, императоры... Всё чепуха!' подумал он. 'Прилипчивый бред... Засну - и проснусь у себя дома'.
   Он действительно заснул.
   И, кажется, спал долго. Очень долго.
   Ног проснулся опять на прежнем месте: в домике посреди горящего леса.
   Вот только императора рядом уже не было.
   
   'Файл 126-12, запись сделана во время вечернего дежурства доктора Койны Полаци.
   Палата интенсивной терапии отделения сердечно-сосудистых заболеваний.
   Пациент литерный, в приемном покое занесён в базу данных лечебного центра под временным шифром 3-41.
   Имя придумаем ему чуть позже. Если удастся спасти. В чём доктор Ставски сомневается. Конечно, он сомневается не в наших творческих способностях и умении придумать литерным пациентам псевдонимы. Он сомневается в нашей способности возвращать к полноценной жизни пациентов, находящихся в столь глубокой и продолжительной коме.
   Впрочем, реанимация проведена качественно... О чём я?
   Он молод. Молод и безнадёжен. Богат и безнадёжен.
   Дыхание прерывистое, пульс - 20 ударов в минуту. Искусственная вентиляция лёгких, искусственное кровоснабжение (вчера вечером перевели на снабжение кровезаменителем с добавлением физраствора).
   Ему, кажется, нет ещё и тридцати, а организм - полная... Скажем так, это руины.
   Это уже пятый 'молодой лев', доставшийся нашему отделению. Наша старушка Кома собирает всё новые и новые жертвы. Боги лишь знают, отчего эти молодые, успешные и богатые вот так, внезапно, средь бела дня (или, что, в общем-то, непринципиально, посреди тёмной ночи) вдруг хватаются за сердце, теряют сознание - и попадают к нам. Или в ещё одно заведение, которое я не хотела бы упоминать даже в записи, внесённой в закрытую для посторонних базу данных.
   Ещё два-три дня - и он отправится в отделение для вечных коматозников. Либо в комплекс биопереработки.
   Впрочем, Ставски утверждает, что больного можно вернуть к жизни. Точнее, в данном случае - воскресить. И без помощи тех самых магов, о невероятных способностях которых тайком перешёптываются стажёры из Академии Спасения во время долгих ночных дежурств.
   Кто, интересно, расплодил этих никчёмных 'колдунов' и кто распускает слухи об их мифических 'сверхспособностях'...
   = Комментарий доктора Стависки. Доктор Полаци, прошу обсуждать только вопросы, касающиеся вашей профессиональной деятельности. Записи личного свойства, а так же содержащие суждения на темы, далёкие от медицины и лечебной практики нашего больничного комплекса, будут решительно удаляться. Мною! Лично! И оперативно пресекаться... Нам и так сокращают квоту на закупку импортных медикаментов, несмотря на наш статус элитного...
   = Запись доктора Койны Полаци. Файл 126-12 скорректирован. Кстати, доктор Ставски, а чего вы больше всего боитесь: упоминания ваших нетрадиционных методов или обсуждения 'магических технологий' господ из правительственных комитетов? Молчу, молчу...
   По чашечке кофе? Одинокая женщина приглашает...'
   
   Пёс уловил их запах шагов за двести. Не сказать, чтобы издали...
   Такой резкий запах (тяжёлый, горький смрад, смесь дыма, иссохших нечистот и немытой плоти) хорошему Псу полагалось бы ловить на куда большем расстоянии.
   Но ветер дул с его стороны - в сторону уродцев.
   Уродцы, похоже, почуяли приближение Пса прежде, чем он начал сипеть и почихивать от долетавшей против ветра удушливой вони и, почуяв, успели приготовиться к встрече со зверем.
   Точнее, приготовиться успел носатый старичок в засаленной и тёртой по мелких дыр накидке серой кожи. Старичок загрустил и, подбросив кривое поленце в костёр, затянул грустную песню о каком-то 'мясном уруде', который 'загамался укмати на пронгоре'. Вместо припева старичок всхлипывал и переходил на короткий взлай, время от времени срывавшийся в протяжный вой.
   И поглаживал короткую сосновую дубинку, что прятал он под накидкой, кончиками пальцев ощупывая вбитые в дерево стальные шипы, удуманные старичком для большей силы удара.
   Старушка маленькая с лицом немного приплюснутым (но вовсе не носатым!), глазками маленькими, синими и добрыми, от песни той и приготовлений старичка ко встрече с Псом лишь ёжилась боязливо и отломанной от ивы веточкой чертила круги по сухой, усыпанной серовато-белыми листьями лесной земле.
   - Демоны его принесли! - выдохнула старушка.
   И зажмурилась.
   Пёс выпрыгнул из-за кусты. Циркульно, не сгибая в суставах, переставил длинные ноги, словно пытаясь определить положение тела, наиболее подходящее для удержания равновесия на полгом склоне.
   Резко выдохнул носом, выбросив прозрачные капли.
   И побежал прямо на странную пару у костра.
   Старик встретил его просто и без страха.
   - Здравствуй, Пёс, - сказал он и кивнул на огонь. - Мы зайца запекли. Там, в золе. Долго ли по лесу бегаешь?
   И подмигнул.
   - Давно у нас псов не было!
   Пёс подогнул ноги. Замер на мгновение, словно раздумывая, стоит ли присаживаться к огню. Протянул лапу, погладил пламя. Понюхал прихваченную огнём кожу, лизнул палёные волоски.
   И присел к костру, слегка подвинув старушку.
   Та, боязливо покосившись, подалась назад, словно собираясь...
   - Сидеть! - прикрикнул на неё носатый.
   Старушка пробубнила в ответ что-то вроде: '...арый хрыч!'
   Но успокоилась немного и в дальнейшем попыток к бегству не предпринимала.
   А носатый, спев пару куплетов про 'мясного уруда', снова обратился к Псу.
   - Молодой Пёс?
   И сам себе ответил:
   - Недавно у нас, недавно. Ещё и шкура у тебя не потёрлась. Только что народился, не иначе. И откуда вы все приходите? Зачастили в последнее время, зачастили. Нет от вас в лесу покоя, духи на вас жалуются. Деревья грызёте, путников преследуете, малый народец пугаете. И откуда вы берётесь на нашу голову? А?
   Пёс оскалил зубы. Но скорее дружелюбно, чем угрожающе. И показал кончик розовато-серого языка.
   - Молчишь? - не отставал старик.
   А потом, посопев немного, рассмеялся заливисто.
   - Ай, да вы же немые! Немые твари! Рычать умеете, ворчать умеете, скулить умеете, а разговаривать - нет. Так, что ли?
   И хлопнул Пса по плечу (но повернулся при этом аккуратно, так, чтобы в распахе накидки случаем дубинку прежде времени не показать).
   - Ой, зря ты это! - и старушка воздохнула печально.
   Потом, отбросив веточку, отряхнула от налипшей пыли и надоедливого репья полу светло-коричневой, из волокнистого джута сплетённой юбки. И, с тяжёлым кряхтением приподнявшись, неспешно побрела прочь, выгибая кусаную злым радикулитом спину.
   Пёс замычал и вытянул руки к костру.
   - Когтищи-то у тебя! - не то восхитился, не то ужаснулся старичок. - Отродясь таких не видел... А ту ведь не первый зверь, что мне попадается!
   Потёр нос, едва не охватив его ладонью.
   Крикнул вслед старушке:
   - Куда? Куда двинулась? А ужин?!
   Старая по-курьи кудахтнула, хлопнула по бокам руками, махнув серыми крыльями шерстяного платка. И села - прямо в сухую траву.
   - Я тут! - заявила она. - Тут посижу, я уж мешать не буду...
   - Дура, - резюмировал старик.
   И, обратившись к Псу, предложил гостеприимно:
   - Ты, зверь милый, не стесняйся, принимайся за дело. Заяц-то сготовился уже, угли бы только разгрести.
   Пёс повернул к нему большую голову и посмотрел ему в замершую душу чёрными, с зеленоватым блеском, глазами. Зубы мелькнули белой полоской над краем отвисшей губы.
   - Бери, вкусный заяц, - зашептал старик.
   Пёс наклонился, вытянул ставшую необыкновенно удлинившуюся, будто ставшую каучуковой, руку и проворными пальцами, быстрыми стальными когтями стал катать закрасневшие, стремительным жаром наполняющиеся от движения угли.
   Потом присел на корточки и, заворчав, вплотную приблизил перекошенное, причудливой, почти что клоунской гримасой сведённое лицо к самому костру, едва не сунув голову в огонь.
   - Бы-ы! - произнёс Пёс, засовывая руку в глубину углей.
   И посмотрел на старика с удивлением.
   - Был заяц! - уверенно сказал старик.
   И, быстро распахнув полу длинной накидки, махнул дубинкой, на исходе короткой дуги обрушивая навершие её на голову Пса.
   Пёс, осев на землю, всхлипнул и поднёс ладонь к ране на голове.
   После второго удара посмотрел на старика с обидой и из правого глаза его выкатилась слеза.
   А после третьего удара - утратил сознание и всею немалой массой своей обрушился в костёр, враз его притушив до тихого, хотя и едящего глаза дыма.
   - Да только съели мы уже зайца-то! - радостно закричал старик.
   И кончик его носа задёргался и налился чернильно-синим цветом.
   - Вчера съели! - продолжал надрывать горло старик.
   И пустился в пляс, по кругу обходя затухающий костёр.
   - А сегоднячко и тебя съедим, тварь бешеная! Зверь лютый! Изверг, демонами насланный!
   Отплясавшись и притомившись весьма, махнул дубинкой, подзывая спутницу.
   - Иди сюда, Плакса! Поможешь ужин с огня снять!
   Старушка, переступая мелко и боязливо, подходила к костру так долго, что носатый, не выдержав, начал бранить её последними словами, а потом, не выдержав, отбросил дубину и в одиночку стал стаскивать зверя с углей.
   Кряхтел и шипел, но с делом не справился и начал ругать спутницу пуще прежнего.
   - Иду, иду! - ответила Плакса.
   И слегка ускорила шаг.
   Вдвоём передвинули они на два шага тяжёлого Пса. И, пиная по очереди ногами (старушка при том пинала осторожно и как бы даже отчасти деликатно), перевернули на спину.
   И тут носатый присвистнул удивлённо.
   - Вот те раз! Воистину нездешняя тварь! Гляди-ко, у него и ожогов нет. И шерсть не подпалена. Сколько на жару пролежал - и хоть бы что!
   Плакса слегка прикрыла глаза и схватилась за висевшую у неё на шее связку вырезанных из осины амулетов.
   - Говорила тебе, Тукан, не трогай псов! Не связывайся с ними! Чудища неведомые! Приходят, убивают, уходят... Забыл, что тебе о них рассказывали? Скелет пытался на одного такого напасть, так последние кости ему обгрызли! А ты...
   - Заткнись, Плакса! - прикрикнул на неё Тукан.
   И, подхватив дубинку, заткнул её за красный, из шёлковых лент свитый пояс, что широко охватывал показавшийся из под накидки тёмно-синий кафтан.
   И распорядился:
   - Доставай ножи! Разделывать будем.
   
   Дверь распахнулась настежь. Через дверной проём потянуло запахом гари, подхваченным и донесённым до жилища невесть откуда прилетевшим в эту преисподнюю ветром.
   'Запах...'
   Кузьма потёр лоб, посмотрел на покрывшиеся серым налётом кончики пальцев.
   'Пепел... Откуда это всё берётся? Раньше, вроде, и запахов никаких не было...'
   На пороге стоял жирной гаревой сажей император и африкански блестел белозубо. Светлые волосы, ещё недавно аккуратно уложенные и зачёсанные к макушке, растрепались и тёмно-пыльными соломенными клочьями свисали теперь со всевозможных сторон и направлений, расхристанным венком украшаю буйную императорскую, изрядно подкопчённую голову.
   - Вернулся, величество?
   С ироничным вопросом ничего не вышло. Сил не хватило на иронию. Вышло бормотание, обрывающееся в слабый стон.
   Кузьма пошёл было к императору, но, потеряв остатки сил по пути (не освежил его сон и не придал энергии), шаге на третьем или четвёртом - потерял равновесие и рухнул на пол.
   - Больно! - воскликнул Кузьма, ударившись локтем о половицу.
   И тут стало ему страшно. Очень и очень страшно.
   Не пугал его раньше огонь. Лесной пожар не пугал нисколько. Не было боли. Ветра не было. И искры не летали в воздухе.
   Сам огонь казался не настоящим. Каким-то искусственным, будто нарисованным на картинке и лишь немного ожившим, дабы лишь развлечь заблудившегося и неведомо как оказавшегося в этом огненном мире странника. Развлечь, и не более того.
   Не повредить ему, не обжечь, не устрашить. И даже не согреть.
   Лишь поиграть немного алым светом, поплясать на чёрных стволах, попрыгать под низким буро-жёлтым небом - и, уморившись, исчезнуть, пропасть, растаять будто морок, отпустив душу без вреда.
   Но как-то не так оно случилось. Не так развивались события, не то творилось в этом мире, что хотелось бы увидеть.
   И ощущения постепенно становились отчётливо болезненными.
   Вот и император этот (уж не липовый ли?) перемазался весь, и свитер на локте разорван, и брюки перемазаны... Не то землёй, или глиной, быть может, или серым древесным пеплом.
   - Сбежать хотел? - уточнил Кузьма.
   Император отмахнулся и, пройдя в дом, присел на коврик, прислонившись спиной к стене.
   - А чего это ты одет так скромно? - забубнил монотонно Кузьма. - И наряд у тебя - так себе. И сам ты простой такой, простой... Будто я больших людей в жизни своей не встречал! Да я самим районным начальником полиции текилу на майской ассамблее откушивал, и лаймом заедал. Думаешь, раз я торговец простой, так меня и обманывать можно? Да ты, верно, ряженый какой, а мне говоришь!..
   - В иные времена, - отозвался, брезгливо кривя губы, Калигула, - в иные, хорошие и добрые времена, я бы с большим удовольствием оторвал тебе дурную башку и скормил бы её свиньям. Но свиней не разводят в здешних местах, да и добрые времена давно прошли.
   Ударил туго сжатым кулаком по колену.
   - Я сам не знаю, во что я одет и каким ты меня видишь! Болван! Да лучше б мне ещё пару раз остриём меча по скуле получить, чем с таким тупым и недостойным человеком общаться! Здесь нет масок! Понял? Здесь нет ряженых! Притвориться ещё можно, а вот маску надеть - не получится. Сорвут!..
   Император вскочил и подбежал к испуганно поползшему под стол Кузьме.
   - Что ты помнишь?! - набросился он на оробевшего гостя. - Что ты помнишь из своей прошлой жизни? Вспомни, торговец, всё вспомни! Ты ведь сделал что-то...
   И вдруг сник, осёкся, опустил голову.
   Бросил глухо:
   - Ничего ты не помнишь...
   - Как отрезало! - подтвердил Кузьма.
   И зажмурился.
   Показалось ему почему-то, что рассерженный император заедет ему ногой в... Например, в правое ухо.
   А что? Очень даже может заехать. Начальник полиции - и тот на его глазах какого-то капитанишку избил до полусмерти за то, что тот ему тёплое шампанское на приёме принёс.
   А тут - император (если не врёт)! Да этот, пожалуй, и вовсе убить может.
   Хотя, признаться, в его положении это, наверное, и не самый плохой вариант.
   Зажмурился Кузьма и, зажмурившись, увидел вдруг в проступившем сквозь темноту свете летнего дня лежащую на серой асфальтовой ленте женщину с изломанными, неестественно выгнутыми ногами. И большим животом. И...
   Император ударил. Ногой по ножке стола.
   И бросил раздражённо:
   - Не выбраться! Представляешь?
   Всхлипнул, борясь с подступающей истерикой.
   - Слышишь? Слышишь меня, наивный глупец?! Я, император и протектор, не могу выбраться из этого проклятого леса! Здесь всё поменялось... Всё, совершенно всё - тропинки, овраги, завалы, пересохшие русла ручьёв! Здесь всё стало иным, незнакомым. Мне, понимаешь ли, совершенно не понятно теперь, как выбраться из этого места. И огонь...
   Он потёр локоть и поморщился.
   - Отчего-то начал жечь. Хотя раньше я не замечал за ним столько дурной и опасной для меня привычки. Отчего бы это, торговец? Похоже, вместо моего клиента боги прислали мне какого-то весьма достойного моей защиты грешника. А вот не могу тебя защитить... Быть может, это ты губишь меня? Это ты держишь меня в ловушке?
   Кузьма затих под столом и старался дышать как можно тише.
   - Болван, да ещё и лишённый памяти, - резюмировал Калигула.
   И, подойдя к шкафу, раскрыл скрипучие дверцы, и вынул пузатую бутылочку синего, с искристым сапфировым отсветом, стекла.
   - Вылезай, торговец, - гостеприимно предложил укрепившийся духом император. - Видно, погибать нам тут, так что выпьем на прощание... друг с другом. Как тебя там... запамятовал...
   - Кузьма! - подсказал Кузьма.
   И осторожно высунул голову.
   - Бить не будешь? Очень я боюсь, когда бьют...
   - Не буду, - успокоил его император. - И вообще, тебе не меня бояться надо... Вылезай, торговец, отведаем фалернского! Кабанчика запечённого, с мятой, мёдом, с сильфием и уксусом ещё бы к столу подать, да увы, скромно всё тут, очень уж скромно. Вот беда какая - император гостя одним лишь вином угощает! Да уж хоть так... Вылезай, пугливый друг, от судьбы под столом не спрячешься.
   
   Под вечер стало прохладно. По счастью, ветра не было и солнца до захода успело обсушить землю (что уж говорить об асфальте - тот и вовсе минут за десять высох).
   Оттого влаги в воздухе было немного, сыростью не тянуло и даже поднявшийся вечерний ветерок простудой не грозил, а лишь слегка студил кожу, так что и незаметно было.
   Давно проснувшийся Митя, изрядно подуставший за день, проведённый в парке, брёл, постукивая сандалиями, рядом с папой, цепко держась за руку. Изредка он украдкой поглядывал на маму, пытаясь определить, будут ли его всё-таки ругать на ночь глядя за дневные парковые похождения (многократное катание на карусели с сопутствующими мелкими хулиганскими выходками, сочинение дразнилок и публичные кривляния возле игровой площадки) и приходил к радостному для себя выводу, что, во-первых, настроение у мамы хорошее (а могло бы быть и иначе), и, во-вторых, мама очень и очень устала, а потому совсем не расположена к педагогическим экзерсисам (слов таких мудрёных Митя, конечно, не знал, но на своём понятийном уровне ситуация трактовал именно так, что вполне соответствовало объективной реальности).
   Потому брёл он хоть и устало, но отнюдь не с опущенной головой, а скорее с гордо поднятой и даже пытался иногда что-то насвистывать. Со свистом, впрочем, ничего не получалось. Не научил пока Петька, хотя обещал. Сам-то он свистеть умеет, особенно когда голубей надо погонять. Вытащить турмана из голубятни, подбросит - и давай свистеть! Митя пока так не умеет. Он сквозь пальцы вообще свистеть не умеет, только губы в трубочку вытягивает.
   Всё равно шипение какое-то получается.
   - Митя, прекрати! - и мама несильно дёрнула его за рукав.
   - Это песня такая! - возразил Митя.
   Но объяснять, что песня именно такая и исполнять её надо только таким шипением - не стал, а стал смотреть на тёмное, почти уже ночное небо.
   И, протянув руку, спросил:
   - Это что?
   - Звезда такая, - вяло отозвался отец, едва приподняв голову.
   Катя, всмотревшись в усыпанную звёздами темноту, воскликнула восхищённо:
   - Ой, а красиво как! Почему в августе звёзд всегда так много? Серёж, ответь!
   - Созревают, - предположил Сергей.
   И почувствовал как сын нетерпеливо теребит пальцами.
   - Нет, а какая звезда?
   
   
   Сергей, вздохнув, уточнил:
   - Покажи...
   И, остановившись, наклонился, чтобы лучше проследить за рукою сына.
   - Вот эта! - уверенно сказал Митя.
   И показал на яркую звезду в самой середине неба
   - Ну, эта... Звезда Малой Собаки... Или большого Медведя...
   - Кого? - удивился сын.
   Катя рассмеялась.
   - Что ты ребёнку басни рассказываешь! Тоже мне, Иоганн Кеплер! Нет таких созвездий. Есть Большая Медведица, есть...
   'Опять они о непонятном' с грустью подумал Митя.
   Выпростав ладонь из папиной руки, помахал на прощание так и оставшейся неузнанной звезде. И побрёл вслед за папой.
   Уточнив:
   - А далеко до дома?
   Ответ на этот вопрос папа знал, поэтому ответил уверенно и точно:
   - А вот до конца этого дома, а там за угол свернём, и твой детский сад виден будет. А от него до дома - сам знаешь, сколько.
   - Пять минут, - заявил Митя.
   И добавил:
   - А я скоро в школу пойду!
   - Пойдёшь, пойдёшь, - подтвердила мама.
   Это прибавило ему хорошего настроения. В школу ему хотелось. Для садика он был уже староват (пять лет, как никак!), и всё там было знакомо (все деревья обследованы, так что и в индейцев играть уже не так интересно, да и песочницы изучены основательно - чего уж там нового найдёшь?). А школа - это совсем новый мир. Совсем, совсем новый и необычный.
   Жалко, дошколят туда не пускают. Хотя Петька уже был на этом... подготовительном каком-то...
   - А твоя мама была против нашего брака, - сказала Катя, зябко поёжившись от неожиданно резкого порыва ветра.
   Сергей набросил ей на плечи пиджак.
   Она запахнула полы, прикрывая живот.
   - Против... Чем я ей не понравилась?
   - Не преувеличивай...
   Сергей положил ей руку на плечо.
   - У мам вечно завышенные ожидания...
   - И я им не соответствую? - уточнила Катя.
   В голосе зазвучала обида.
   - Моим завышенным - соответствуешь, - попытался успокоить Сергей.
   - И не звонит давно, - продолжала обижаться Катя. - У Мити день рождения был... Позвонила, фыркнула в трубку... И сразу: 'Внука позови!' А со мной поговорить? Я, между прочим, мать этого самого внука. И ничего... Вот такие вот беседы, всё время. Помнишь, весной у неё в гостях были? Так она...
   Сергей зашаркал подошвами по асфальту.
   - И не заглушай меня! - потребовала жена. - Когда поговорить, как не сейчас! Ты на работе всё время, я тоже...
   - Что толку об этом говорить? - сбавив шум, сказал Сергей. - А твоя мама говорила: 'Не выходи замуж за студента!' Я не студент уже четыре года, а она всё меня мальчишкой считает. Мы хоть не с родителями живём. А если б с ними?
   - Да, помог дедушка с квартирой,.. - задумчиво произнесла Катя.
   И, повернувшись, крикнула:
   - Митя, почему отстал? Ну, что ты там нашёл?
   Митя, согнувшийся над лужей, ответил коротко и значительно:
   - Лягушку! Это заколдованный гном и его зовут...
   Катя, развернувшись, подбежала к нему и схватила за руку.
   - Лягушек нам дома не хватало! Тритонов ты уже таскал...
   Митя понял, что с новым другом вышла осечка.
   
   Пёс очнулся. Глаза он открыл не сразу, и не сразу вернулось к нему сознание.
   Сначала была темнота и обрывки мыслей. Настолько бессвязные обрывки настолько глупых мыслей, что Пёс и ухватить-то их не мог. Суматошными, непрестанно верещащими и неуловимо-незримыми птицами летали, носились они в темноте, быть может, даже прыгали и скакали, да только никак их было не увидеть.
   И раздражающее мельтешение это прекратилось лишь тогда, когда прошёл сквозь тьму алый, с синеватым отблеском, огненный поток и унёс суматошных птиц (а, может, и вовсе их спалил вместе с всем их глупым верещанием и прыжками).
   Вслед за поток вернулась тьма, но тут же зелёные вспышки расцветили её - и стало уже не темно.
   Услышал он голоса...
   И важными, неторопливыми слонами заходили мысли хорошие, здравые. Вот только и их звучание разобрать Пёс долго не мог.
   А Тукан с Плаксой, тем временем, скрутив его припасённой заранее для ловли опасный зверей цепью, готовили добычу к разделу.
   Вот только Плакса что-то сомневалась всё время. И плакала.
   - Нехорошее это дело, псов ловить, - причитала она. - Совсем даже нехорошее, опасное очень. Откуда ты знаешь, что эти самые псы могут с нами сотворить? Мне синие демоны такого про них понарассказывали - я ж потом всю ночь заснуть не могла. Ох, неспокойна я, Тукан, неспокойна! Не к добру заловил ты его!
   Тукан, подойдя ближе к спутнице, треснул её по затылку несильно, но чувствительно.
   - А вот ежели я ещё раз как-нибудь узнаю, что ты тайком от меня к синим демонам на болото ходишь - шкуру твою худую с тебя спущу, - произнёс он внушительно.
   И, наклонившись, покрутил ножом перед носом слегка побледневшей спутницы.
   - Да я ничего, ничего...
   И Плакса приложила ладони к груди.
   - Вечерело вот, страшно было через лес идти. Вот краешком, болотцем...
   - Спущу! - твёрдо пообещал Тукан и клацнул зубами. - Так и знай!
   А потом, подойдя к связанному Псу, поставил на него ногу и осклабился торжествующе.
   - Молодой ещё пёс! - провозгласил Тукан. - Наивный, глупый ещё... Не созрел пока, не прописался в мире нашем. Силы своей не ведает, через то смерть и примет.
   И склонился на пленником. И моргнули ему добрые псиные глаза.
   А потом Пёс заворчал глухо, но не зло, а так - недовольно.
   Вздулись жилы под зеленой кожей - и с тихим звоном лопнула цепь, и разлетевшиеся обрывки больно ударили Тукана по ногам.
   - Ой! - взвыл Тукан.
   И отпрыгнул в сторону. Скрючившись, упал в захрустевший пустырный бурьян.
   - Боо!
   - Боо! - повторил за ним Пёс.
   И улыбнулся.
   - Говорила тебе - не трогай Пса! - возопила Плакса и, себя не помня от страха, со всей малой прытью своей побежала по полю, напрямик, как уж получится, пути не разбирая.
   Больше падала, конечно, чем бежала - силы не те, да и ноги коротки, и те не держат.
   А Пёс, подойдя к мычащему Тукану, схватил носатого за загривок и легко, без усилий, будто мешок с соломой, приподнял того высоко над землёй.
   - А ведь я ему говорила - не трогай Пса!.. - долетел откуда-то издали слабый уже голос Плаксы.
   Тукан, чьё горло сдавлено было когтистыми пальцами Пса, висел молча (сипел только изредка) и ждал смерти.
   Впрочем, один раз он попытался кольнуть губителя ножом, но острие кожи псиной не пробило и даже не поцарапало.
   Пёс руку ему сломал, и нож выпал на землю. Тукан при этом засипел особенно тонко и протяжно.
   Ждать смерти пришлось недолго.
   Пёс пальцами левой руки слегка сдавил ему череп и оторвал голову.
   Тукан враз обмяк и горлом пустил фонтан жёлтой крови. Поначалу высокий, бьющий рывками, фонтан быстро иссяк, а потом и вовсе - стих.
   Пёс, откусив от тукановой плоти, заворчал довольно.
   Обгрыз до середины туловища и отбросил ставший быстро остывать труп.
   Понюхал воздух - и, встав на четвереньки, быстрым хищным галопом поскакал по полю, вынюхивая след.
   Плаксу он нашёл на самой окраине леса. Старушка так и не решилась спрятаться под деревьями или укрыться в непроглядной лесной чаще (впрочем, Пёс нашёл бы её и там). Она, сжавшись комком, сидела под кустом и молила синих демонов о помощи.
   Молила по привычке, ибо знала, что демоны не помогут. Потому что сами боятся приходящих в этот мир откуда-то извне кровожадных чудовищ с зелёной кожей, серо-коричневой шерстью, псиной головой, великанским туловищем, длинными ногами болотного демона и сильными, без усилий рвущими плоть ручищами с длинными пальцами со стальными когтями.
   Ой, боялись! Боялись все! Кроме этого, вечно голодного и жадного до чужого мяса Тукана.
   'Съедим Пса' говорил 'станем сильными! Никто нас обижать не посмеет!'
   Стали вот, демон бы его забрал! Впрочем, забрал уже, наверное. Демоны падаль быстро забирают...
   А теперь вот...
   - Ой, не трогай бабушку, не трогай! - завопила Плакса и поглубже поползла под куст. - Ой, не трогай меня, не обижай убогую! Не надо! Караул!
   Пёс ударом ноги выбил её из укрытия. И приподнял, схватив за ногу, с некоторым (забавном на собачьем лице) удивлением всматриваясь в перекошенное в непрерывном крике лицо.
   И почувствовал, как на ногу ему капают слёзы.
   - Не надо! Бабушка дорогу знает! В Землю Пожаров! Всем псам туда надо, я знаю! Ой, отпусти меня, не то по болоту пойдёшь! Утонешь! Шаба тебя спалит, в уголь превратит! Демоны сожрут! Зубастый перекусит! Ой, пусти!
   Псу эти крики быстро надоели. Он разорвал Плаксу надвое. И сразу же отшвырнул. Но внутренности успели вывалиться, забрызгав ему ступни.
   Он поднял с земли кровавый ком. Есть ему уже не хотелось. Отбросил.
   И побежал - прочь от пустыря, обжитого проглотами-демонами.
   В лес.
   Без передышки он бежал долго, очень долго. Если бы в этом мире время мерялось на часы, то прошло бы их много. Никак не менее десяти. А Пёс всё бежал.
   И нисколько не устал.
   Питательна оказалась демонская плоть. А ещё... Чувствовал Пёс, что вживается он постепенно в этот мир, становится если не своим, то, по крайней мере, вполне терпимым и принимаемым повелителями здешнего королевства, движется в пространстве преисподней без прежних чрезмерных усилий, течёт вместе с воздухом, летит в месте с ветром и откуда-то извне или из глубин его собственной псиной души течёт мощный, неиссякающий поток энергии.
   И уже отчасти знакомым кажется ему лес. И не смущает его, что в заболоченной чащобе - сплошной сухостой, пылящие и бросающие кольца дыма песчаные холмы и так много поджаренной невидимым в тучах солнцем серой травы.
   И не удивляет, что подступившее неожиданно болото сплошь закрыто зыбким ковром бледно-лиловой, оплетающей ноги травы.
   Болото!
   
   Старик подпрыгнул - невысоко, на половины высоты голени. Охнул, приземлившись. Согнулся, схватившись за живот.
   Дышал с присвистом, долгим хрипом. Восстановив дыхание, принялся вновь скакать и подпрыгивать, только теперь совсем уже невысоко, осторожно.
   И, разойдясь не на шутку, затянул песню, такую несвязную и нарочито бессмысленную, в коей слова и фразы, имевшие хоть какое-то, пусть и весьма смутно понимаемое случайными слушателями значение (вроде 'кафешантан аллон абзац!' и 'гран муален беги не к нам!') сочетались с фразами совершенно уже не подлежащими никакому осознанному восприятию, что молодой спутник уличного певца, на краткий миг обретя частичное просветление рассудка, побледнел, огляделся по сторонам конфузливо и попятился назад, отходя подальше от буйного старичка.
   Попятившись же, упёрся спиной в кирпичную стену, вздрогнул от кольнувшего в спину каменного холода, ударил себя кулаком по голове - и вновь утратил тонкую связь с блуждающим где-то в дальних мирах рассудком.
   Старик же, получив по лицу от пробегавшего мимо по делам квартального смотрителя в новенькой серой форме (с такими, знаете ли, чудесными красными широкими лампасами и красно-синими нашивками на левом рукаве, и красно же-синим шевроном на правом рукаве), сразу же умолк и танец свой прекратил.
   Потёр порозовевшую от скользящего удара щёку и состроил обезьянью гримасу двум подружкам-студенткам, радостно смеявшимся над его маленьким горем.
   - Вольно вам, барышни, над стариком смеяться!
   Барышни обозвали его словами нехорошими, но для старика - совершенно не обидными.
   И, потешившись вдоволь, пошли далее по своим делам. Дел у них, собственно, особых и не было, ибо решили подружки сегодня прогулять занятия (изучение конфедеративных установлений, правил народного талиона и основ китайской грамматики их совсем не привлекало), и отправиться в 'Спорт-холл', посмотреть на гонки глайдеров да заодно, коли повезёт, познакомиться в ВИП-ложе за коктейлем с весьма перспективными и преуспевающими молодыми людьми из 'Бостонского клуба'...
   Впрочем, какое нам дело до нехитрых их планов?
   Уж старику-то с молодым его спутником точно дела не было никакого до смешливых и грубых девиц. Молодой спутник, в очередной раз распрощавшись с бедным своим, измученным разумом, вовсе ничего из происшедшего и происходящего вокруг не понимал и в памяти его фиксировались лишь разрозненные обрывки видений, пришедших как из окружающего его мира, так и из глубин его собственного сознания.
   Старик же, будто ориентируясь на поведение спутника, в течение всей, на три с лишним часа затянувшейся уже, послеобеденной прогулки, впадал во всё большее и большее безумие и порывался уже время от времени есть землю с разорённых бродячими собаками городских клумб (однако всё же в последний момент передумывал и не решался, лишь поднося серые комки ко рту и имитируя пережёвывание интенсивными движениями челюсти).
   Теперь же, будто исчерпав все силы в энергичном танце, старик немного поутих, хотя и напел напоследок пару куплетов безумной своей песенки.
   Сообщив шарахнувшейся от него в испуге обвешанной сетчатыми сумками домохозяйке лет пятидесяти-пятидесяти пяти, что 'умолкну я во мгле холодной!', старик и в самом деле умолк и, поднимая с асфальта желтоватые облачка уличной пыли искоробившимися от многолетней носки подошвами пластиковых ботинок, подковылял к своему спутнику.
   Положил руку на плечо и потряс несильно.
   - Эй!.. Ты это... Пойдём, что ли?
   Как и следовало ожидать, молодой человек ничего ему не ответил. Только посмотрел безразлично и сильнее вжался спиной в стену.
   - Нет, - сказа ему старик. - Не проломишь. Кладка очень крепкая, древняя. Кажется, ещё в двадцатом веке строили. В середине, по моему... Тогда умели строить, не то, что теперь... Теперь из полимеров дома делают, из каменной крошки с клеевым раствором, а то из целлюлозных смесей... Из бумаги, фактически. Каково, а? Вот бы предки посмеялись, как узнали... Они-то вот камень использовали. А наши строители и забыли, как из камня строить. Я , к примеру, в деревянном доме живу. Брёвна неокоренные, а поверх них - доски. На гвоздях всё, и клея столярного немножко. Барак это называется, зато у меня клетушка отдельная. А расклеится всё - и на улицу пойду. Вот так... Пойдём дальше гулять?
   Он подхватил молодого человека под локоть и потащил по улице.
   - После обеда надо непременно гулять, - наставительным тоном произнёс старик.
   Молодой человек замычал капризно и пустил слюну на и без того уже совсем донельзя грязный воротник когда-то розовой, а теперь серо-розовой рубашки.
   Они остановились у мрачного, из коричневых синтетических кубиков-блоков сложенного трёхэтажного особняка, немногие окна которого наглухо и непросветно закрыты были серыми стальными ставнями, а с фасадной стороны входов и выходов не было видно вовсе.
   - Вот! - сказал старик и показал в сторону слегка шевельнувшейся ставни в малом ряду окон на втором этаже. - Моя бывшая лаборатория. Теперь уже, конечно, не моя. Видели шевеление? Там у них служба контроля расположена. Забеспокоились. Меня заметили... Ишь ты...
   И закричал, рупором сложив ладони:
   - Воры! Верните людям надежду!
   - Вон! - коротко рявкнул невидимый репродуктор.
   Из паза в стене вылетел чёрный пластиковый шарик и лопнул, обдав старика и его спутника краской.
   - Предупредительный выстрел! - пояснил старик и подмигнул спутнику с боевым задором. - Это ерунда, краска совершенно безвредна, с кожи сама сойдёт минут через десять. Биоразлагаема, да... С той, что на одежде - придётся какое-то время походить. До первого хорошего дождя. Там смоется. Потому что она ещё и водорастворима. Но лучше нам отсюда уйти. Я часто прихожу сюда подразнить моих бывших коллег, поиздеваться над ними. Меня отчего-то не арестовывают. С присущей мне нескромностью полагаю, что за мои бывшие заслуги. Но злобный норов охранников мной хорошо изучен. Характер у них нервный и неровный. Вслед за предупредительным выстрелом могут ударить резиновым шариком. А это уже больно! Или обрызгать смесью эфира и меркаптана. Это уже просто противно и вызывает бурный приступ тошноты. Проверено, мой юный друг, проверено! Пойдёмте же отсюда!
   И, будто в подтверждение его слов, снова ожил репродуктор и произнёс угрожающе и внушительно:
   - Считаем до...
   Короткое шипение.
   - Один! Два!
   Старик поспешил прочь, увлекая за собой гостя, который от лицезрения вылетающего шара пришёл в некоторое оживления и начал было легонько хлопать в ладоши.
   По пути домой (то есть, домой, в бревенчато-дощатый барак, возвращался старик, а молодой человек возвращался в гости) бывший изобретатель разговорился пуще прежнего.
   Должно быть, и его раззадорило происшествие возле лаборатории, или же танцы на свежем воздухе так на него подействовали.
   Поначалу заваливал и засыпал он спутника своими вопросами, своими же ответами на них и комментариями к этим ответам.
   - Вы где-нибудь учились? О, наши университеты! Название - одно краше другого, а суть? Чудесные виртуальные корочки для молодёжи, мечтающей о пляжах Майями и офисах Гонконга! Так, стало быть, не учились? Да, вы же молчите всё время! Когда этим утром я нашёл вас в развалинах возле Нагатинской поймы, куда, скажу по секрету, на рассвете часто прихожу ловить питательных и полезных для здоровья донных синто-змей, я сразу подумал, что это очень необычный и очень несчастный молодой человек. Да, не знаю, какое там несчастье произошло у вас и с чего это вы решили непременно вымазаться в грязи и заночевать под открытым небом... Верно, вы уже не первую ночь проводите под открытым небом, а ночи холодные. Отчего вам ночевать именно так? Масса развалин по всей старой Москве, весь центр - одни развалины. Говорят, в давние времена там кипело строительство... О, рабы с Востока, сколько дивных дворцов они построили. В смутные времена всё пришло в запустение, теперь жители свободных территорий селятся в закрытых от посторонних кондоминиумах сообразно доходам. Богатые предпочитают огороженные территории... Да, а вы, видимо, вне кондоминиумов жили? Так дешевле, конечно, но небезопасно. Да, небезопасно...
   До дома оставалось шагов триста, когда старик неожиданно остановился и, схватив спутника за воротник, спросил строгим голосом:
   - Кастанеду читали?
   Молодой человек состроил плаксивое лицо.
   - Конечно, кто у нас вообще хоть что-то читает, кроме комиксов! - снова сам себе ответил старик. - А вы, простой юноша без образования, и комиксов не видывали. Но вы хороший слушатель!
   Отпустил воротник.
   - Так слушайте! Есть много переходов, смещающих точку сборки. Смерть - не смещение точки сборки, а её уничтожение. Таким образом, прекращается информационный поток извне, но при этом активизируется встроенный в стабилизирующей экзосфере механизм переключения восприятия на поток нагваля. Перестань, не медленно перестань жевать траву! Кому я всё это рассказываю?
   Воспользовавшись предоставленной ему свободой, гость успел где-то раздобыть пучок сухих до хрусткой ломкости соломин, которые теперь пытался жевать, и прислушиваясь, между тем, с нарастающим вниманием к словам старика.
   В глазах его загорелись огоньки, добрые огоньки пробуждающегося разума.
   Впрочем, по-животному жадное жевание он не прекратил даже тогда, когда старик попытался силдой отнять у него добычу. И даже попытался укусить старика, обсыпал и себя и его колкой остяной крошкой, а потом, недовольно мыча, спрятал солому за пазуху.
   - Вот так-то лучше! - удовлетворённо заметил старик.
   И продолжил:
   - Но вот что интересно... Дай рукав поправлю, завернулся... Вот что интересно, и это уже моё собственное открытие: переключение потока восприятия уничтожает центр иллюзий, осогбую область стабилизирующей экзосферы психофеномена под названием 'человеческое сознание', которая отвечает за формирование и поддержание той самой 'личности', коей люди думают, что являются, хотя, между нами говоря...
   Старик шумно высморкался прямо в дорожную пыль. После изгнания из лаборатории и конфискации имущества по приговору суда свободный территорий старик отчасти впал в крайнюю форму социопатии, потому, в числе прочего, отказался от использования носовых платков и туалетной бумаги.
   Впрочем, так же это ещё и произошло из-за дороговизны оных предметов обихода (мало уже распространённых среди небогатого населения свободных территорий).
   - ...Ни черта они ничем не являются! Просто путаный поток псевдомыслей, псевдовоспоминаний и квазиидей, перемешанный с кучей самых примитивный общественных стереотипов. Каша, да... Ужасная, не перевариваемая каша! Да, так именно этот центр уничтожается на границе бардо, что неизбежно приводит в последующем к перерождению в абсолютно трансформированном состоянии. То есть, происходит демонтаж до первичных элементов личности с последующей сборкой в совершенно ином, изменённом порядке. Не знаю, отчего это в космосе установлен именно такой порядок, до первопричины добраться я так и не смог, но порядок именно таков, это установлено мною абсолютно точно...
   В то время, как произносил старик свой поучительный монолог, и дошёл при том примерно до середины давно уже заготовленной им для такого вот, случайного и полубезумного слушателя, речи о важнейшем своём открытии, над заросшей бурьяном, чертополохом, борщевиком (на приволье широко раскинувшим пальмовых размеров листья) и прочим разошедшимся не на шутку буйным разнотравьем пустынной равниной пролетел вдруг, приминая тяжёлые стебли, плотный поток горячего, вихревого воздуха.
   И откуда-то издали начал медленно, растущими волнами накатывать нарастающий тревожный, со звенящими нотами, протяжный гул.
   Со стороны барачного квартала долетели обрывки возгласов, тревожных выкриков, враз заглушённых чьим-то паническим, истошным визгом, который в свою очередь заглушили оттяжные, кнутяные хлопки.
   Дальних выстрелов.
   А старик, увлёкшись рассказом, не обращал на всю эту тревожную какофонию накладывающихся друг на друга звуков ни малейшего внимания и, как ни в чём ни бывало, продолжал:
   - Некронавигация!
   Он поднял палец и показал на толстое, дёрганой ватой набитое облако, из-за края которого вынырнул и, набирая скорость, нисходящей дугою понёсся к земле чёрно-зелёный, по-щучьи узкобокий и с хищной приплюснутой мордой джет охранный войск свободных территорий.
   Языками реактивных струй джет пролизал по полю чёрный след, развернул сопла - и полетел прочь, выходя на второй заход.
   'Ой, вдарит сейчас!' завопили со стороны бараков.
   - Некронавигация! - повторил старик.
   И, схватив за плечи беспокойно задёргавшегося спутника, зачастил:
   - Это всё просто, просто! Главное - физический носитель и вовремя проведённая операция. Технология не так сложна, поэтому эти жулики смогли самостоятельно её освоить, даже без моей помощи. И поставили на поток, на коммерческий поток... Моё изобретение! А меня обманули, обокрали, отодвинули в сторону, выкинули вон! Это просто! Шар вырезается из горного хрусталя, внешнее покрытие - толчёный мрамор со слюдой и немного алюминиевой пудры. Получается красивый белый цвет с лунным оттенком. А потом нужен носитель сознания...
   'Лида, убегай!' женским визгом зашёлся ближайший барак.
   Джет на втором развороте выпустил ракету по окраине барачного квартала. И кособокий сарай подлетел в воздух, рассыпавшись в мелкую древесную пыль.
   В ответ со стороны посёлка в джет полетела длинная желто-пунктирная линия трассеров. Джет, едва успев увернуть в сторону развалин заброшенного городского квартала, уходя от зенитной очереди, сбросил высоту и на бреющем полёте пошёл прямиком на мятежные бараки, поливая их непрестанно огнём многоствольных орудий.
   Бежево-серая стена вздыбленной металлическим шквалом земли поднялась высоко, так высоко, что и дощатые крыши скрылись под ней, и вскоре из глинисто-песчаной круговерти полетели, будто гигантской центрифугой закрученные и отброшенные, до щеп разбитые куски досок, искорёженная арматура, измолотые гипсокартонные блоки, обгрызенные брёвна, мелкий стеклянный дождь, и, наконец - изрубленные, на лету разбрызгивающие кровь фрагменты тел.
   Старик прервал речь свою и замер в неподвижности. Не то, чтобы напуган он был завязавшимся боем или возмущён его крайней жестокостью. За годы жизни в барачной зоне насмотрелся он на всякое и всякого повидал, к тому же, как и большинство жителей свободных территорий, был человеком немного (совсем немного!) свихнувшимся (конечно, не так сильно, как этот молчаливый молодой человек, но, тем не менее, вполне ощутимо).
   Замолчал он (ненадолго, впрочем) потому только, что спутник его всеми силами стал упираться, явно не желая более двигаться в сторону подвергающейся обстрелу барачной страны, тем более, что подошли они уже опасно близко и стали долетать до них и поднятые разорвавшимися снарядами пыльные вихри, и тревожные запахи боя, и пожарный смрад, и коротко, отрывисто присвистнули лишь чуть не добившие до них шальные осколки.
   - Проклятая жизнь! - завопил старик, подняв руки надо головой. - Вчера перестрелка между бандитами, позавчера - между охранниками. Сегодня эти чёртовы неплательщики государственных сборов решили дать бой правительству. Проклятые реутовские повстанцы! Каждые два месяца к ним посылают судебных прозекуторов в сопровождении войск, которые сжигают их дома и расстреливают семьи. Они строят новые дома...
   Старик перевёл дух и опустил руки.
   - ...И заводят новые семьи, благо каждая дура из табора лесных бродяг мечтает переселиться в это место, которое у бродяг считается райским. Мне надоело! Кому я всё рассказываю? Кому я оставляю память о себе? Чёрт возьми!
   Глаза молодого спутника беспокойно заметались. Он улыбнулся, далеко растянув дрогнувшие губы, и, пригнувшись, забормотал:
   - Бежать... бежать...
   - Правильно! - поддержал его старик. - Хороший человек, сумасшедший. Все хорошие в наше время - сумасшедшие. Я ведь только с тобой могу быть откровенным, только с тобой! Беги отсюда!
   И он развернул гостя лицо к полю.
   - Вот туда! Там, если с версту пробежать, начинаются заросли какой-то дряни, которую ещё года три назад сеяли для производства биотоплива. Хотели ездить на касторовом масле! Ничего у них не вышло! Чадят их моторы и воют! И не едут!
   Старик дал гостю пинок со всей той силой, на какую ещё был способен. Посмотрел вслед нелепо, с прыжками и хаотичным маханием рук, бегущему теперь уже бывшему гостю.
   И крикнул:
   - Беги! Беги отсюда прочь! Эти гады-соседи за два месяца не платили, мало кто из них уйдёт живым! Беги же!
   И едва успел завершить он свою речь, и едва успел обтереть жирный лоб обшлагом старой ватной куртки, и едва успел перевести дыхание и развернуться, чтобы посмотреть на очередную гибель очередной хибары - как тяжёлая пуля крупнокалиберного пулемёта, выпущенная из подоспевшего к месту боя штурм-трака, в миг разнесла ему голову, без остатка.
   Брызнул из шеи кровавый фонтан. И...
   Пожалуй, всё.
   
   Пёс два раза проваливался по шею в хлюпающую и пузырящуюся болотную топь. Сбавил ход и стал продвигаться осторожней, меж качающихся на трясине кочек нащупывая безопасный путь.
   Равнина, бесконечная трясинная равнина тянулась вокруг, уходя серо-бурой, с бледно-зелёными пятнами невысоких сфагнумных гряд, и вперёд, и вправо, и влево, и (если повернуть голову), то и назад.
   Во все стороны, бесконечно, безначально, безнадёжно.
   Если бы на месте Пса был человек, то верно он вскоре потерял бы силы от неизбежного осознания безнадёжности пути и неминуемой гибели в болотной бездне.
   Но Пёс, по счастью для него, не был уже человеком.
   И, по счастью для людей, в этой области бардо послежизни они никогда не бывали. Пор крайнем мере, никто из жителей болотного края не припоминал, чтобы заходил к ним человек.
   А вот псовые монстры - часто.
   И монстру было легко и совсем не страшно. Он не знал, что такое - безнадёжность.
   Он просто шёл и смотрел по сторонам.
   Дивны виды начались, едва стемнело.
   Сперва пролетели над равниной тихой стаей какие-то светящиеся изнутри полупрозрачные, будто из тонкой плёнчатой ткани сделанные бирюзовые шары, кои имели каждый по три пары перепончатых крыльев.
   И медленными взмахами крыльев тех несли себя вдаль.
   Потом мелькнули вдали красные огоньки, парные вроде. Будто загоревшиеся в чьих-то глазах. А если в глазах, то много тех глаз было.
   Красных, хищных. Долетел слабый вой.
   И ответил Пёс своим воем.
   Трясина задрожала мелко. И дальние звери затихли.
   Пёс сильней был.
   Он улыбался радостно, оскалив пасть. Показал клыки небу.
   Три луны было в небе: белая, багровая, искристо-золотая.
   Все три смотрели на клыки его. Все три улыбались ему в ответ.
   - Я-у-у! - взвизгнул Пёс.
   И забыв об необходимой в таком месте осторожности, подпрыгнул радостно.
   И провалился в топь. С головой.
   Выбирался тонко, недовольно фырча и выплёвывая набившуюся в пасть склизкую тину.
   И, выбравшись, замер, почувствовав приближение какого-то огромного, массивного, медленно ползущего прямо на него существа.
   Топь заколыхалась, ряска на болотных окнах пошла волнами - и мимо отползшего немного в сторону и затихшего Пса прополз, распластанным студенистым телом приминая моховые кочки, большой белый червь.
   Едва хвост его, покрытый чёрными точками рецепторов, миновал Пса - червь, среагировав на присутствие зверя-пришельца, осветился вдруг изнутри зеленоватым фосфорическим светом.
   И Пёс увидел прозрачные, похожие на тонко лепленный и искусно выдутый хрусталь, из сплетённых трубок составленные внутренности червя.
   И увидел Пёс где-то в середине кольцами сжавшегося туловища некое расширение, желудка вроде, наполненное черепами странных, причудливых существ.
   Из хвоста червя вырвалось едкое облачко.
   Пёс, в долю мгновения почуяв опасность, подлетел в воздух и - снова ушёл с головой в трясину.
   Затаив дыхание, выжидал. Долго. Очень долго.
   Насколько хватило дыхания.
   И снова выбрался из глубины.
   Видно, дыхания хватило надолго.
   Червь погас и уполз прочь. И топь успела уже затянуть его след.
   И снова улыбались зверю три луны.
   Пёс, отдышавшись, привстал медленно. Выпрямился, расправляя спину.
   Вдохнул глубоко сырой воздух.
   И продолжил свой путь.
   И уже на исходе ночи увидел он, как с той стороны неба, где прошла по горизонту узкая бледно-серая полоска близящейся зари, летит к нему существо, видом напоминающее крылатого, обнажённого, покрытого короткой, но густой бурой шерстью человечка, из белых глазниц которого вырывались длинные языки огня.
   От тела человечка отлетали пульсирующие сгустки синевато-белой пульсирующей плазмы, опускались вниз и, коснувшись пропитанного водой грунта, с негромким хлопком рассыпались тающими искрами.
   Пролетев над ускорившим шаг Псом, человечек оскалил зубы и высунул длинный, покрытый белыми присосками, похожий на осьминожье щупальце язык.
   И крикнул:
   - Шаба!
   
   С Адриатики второй день задувал сильный, по-осеннему пронзительный, сквозь сито холодных балканских дождей просеянный ветер.
   Инара не любила встречать это время года на апулийской вилле. В сентября ласковое море становилось холодным и злым. Штормы шли непрерывной чередой и с вершин холмов срывались, раздирая бороды облакам, из густого и на льду настоянного воздуха сотворённые хозяйкой-осенью потоки трамонтаны.
   Маленький курортный городок в пяти милях от виллы пустел, закрывались лавочки сувениров, офисы прокаты солар-скутеров и небольшие семейные отели, и начинался в городе мёртвый сезон.
   То есть, очень сонный и зябкий сезон.
   И туристический городок становился скучным и пустым. По воскресеньям, в базарный день, когда фермеры везли продукты на рынком, пустота сменялась полупустотой и местные жители по-осеннему редкой толпой высыпали на улицы пополнить припасы.
   С понедельника городок опять вымирал, разве только рыбаки и оптовые скупщики улова начинали иногда свару, не вызывающую, впрочем, особого интереса даже у них самих, так как деловая эта перепалка была лишь частью работы, потому проходила без жара и особого запала, заканчиваясь обычно на пятой-шестой минуте.
   И если в городе в осенний сезон становилось невыносимо скучно, то что уж говорить об отделённой глухим кирпичным забором от всего мира (в том числе и от городка, и от всех окрестных селений), стоявшей в стороне от дорог и всех экскурсионных маршрутов, двумя невидимыми (но при том совершенно непроходимыми!) кольцами охраны укрытой вилле Марка Маркина.
   О, там-то уж поистине от скуки умирала сама скука!
   Марк Маркин, мужчина серьёзный и предприниматель с более чем солидным капиталом, шуток и пустых развлечений не любил, дела предпочитал делать в тишине, и отдыхать предпочитал в ней же.
   И приёмы устраивал, лишь преследуя деловые цели.
   На тихой же и провинциальной этой вилле устроил Марк для себя уголок уединённого отдыха, отчего приёмов, презентаций и вечеринок не устраивал, придерживаясь того правила, что должен же быть у человека приватный уголок, устроенный сугубо для личной жизни и тихого семейного счастья.
   За семейного счастье отвечала Инара.
   Так же как Марк, была она уроженкой свободный территорий России. Так же, как и Марк, покинула свободные территории несколько лет назад.
   Переезжала вместе с ним из города в город, из страны в страну, из резиденции в резиденцию, из дворца на виллу, оттуда в отель, в шале и так далее, и так далее.
   Ждала терпеливо, пока заключит он с ней брачный контракт, лелея надежду из обер-любовницы (рангом явно повыше имевшихся у Марка в изобилии любовниц преходящих) перейти в законные супруги, и родив в ожидании двух детей.
   Девочку. И ещё одну девочку.
   И застряла на очередной до зевоты скучный осенний сезон на апулийской вилле.
   У неласковой осенней Адриатики.
   Хорошо хоть, бассейн под стеклянным куполом подогревается исправно. И кварцевое стекло исправно пропускает ультрафиолет.
   И приехал, наконец, учитель китайского, без которого (без языка, конечно, а не без учителя... хотя и учитель - человек полезный) образованному человеку нынче - никуда.
   Хоть девочки не пропустят начало учебного года.
   А то ведь один английский на уме, к первой в своей жизни party готовятся, и на мальчиков уже вроде посматривают украдкой.
   Делом кто будет заниматься? Папиным наследством управлять?
   Ведь не обманет же Марк, обещал...
   Без китайского - никуда. Так и надо объяснить глупым девчонкам, беда просто с ними!
   От Марка помощи никакой. Или молчит, или бурчит что-то себе под нос.
   Или вот, как сегодня, сидит сиднем на террасе, с каким-то очередным гонцом со свободных территорий дела свои тайные обсуждает.
   Даже интерком в доме отключил!
   Совсем спятил со своими секретами. На детей бы столько времени тратил, так они бы не бегали по виртуальным распродажам, тратя деньги с маминой кредитки.
   Вчера вот флай-борд купили (три тысячи евро! с ума сойти!) для полётов над заливом. При таком-то ветре?
   Пришлось отобрать. Слёз было...
   А сегодня - три часа чата с каким-то юным балбесом из Мельбурна. 3D чат в режиме 'in-reality'! Не доглядишь, так скоро они в реальности такого натворят...
   - Чегоди дошёл до крайности, - сообщил информатор.
   Каждый месяц он получал от Марка на оффшорный счёт круглую сумму в юанях, благодетеля ценил и потому был откровенен и быстр в доставке свежих новостей.
   При этом (как и Марк) никаким защищённым канал не доверял и особо важные новости сообщал лично.
   Старым, добрый, проверенным способом 'изо рта в ухо'.
   Уши Марка розовели. От волнения.
   - Продолжай!
   - Пошёл на крайность, - сказал информатор. - Нашёл какого- то мага со стороны... Наши, которые в Комитете, все под контролем... Он, видно, почуял это, и своего притащил.
   Марк засопел и вытер нос салфеткой.
   - И чего?
   - Похоже, пса послали...
   И информатор сладко зажмурился.
   - Пса, пёсика!
   Марк отбросил салфетку. На пол. Таких, смятых и пользованных, там лежало уже штук пять.
   Эта была шестой.
   Ветер гонял салфетки, иглы пиний, опавшие миртовые листья по террасе.
   - Сюда - никого! - крикнул Марк в микрофон.
   И отключил рацию.
   - Откуда сведения? - уточнил он. - Достоверные?
   Информатор закивал в ответ.
   - Не тряси так головой, - остановил его Марк. - Шею сломаешь... Меры принял?
   - Наши маги связались с протектором, - перешёл информатор на успокоительный тон. - У вас очень сильный протектор, шеф. Самые лучшие рекомендации! Демон со стажем, вы же знаете!
   И тут же, подпустив кислинки:
   - Но пёс есть пёс... Вы же знаете...
   Марк крякнул и потёр пальцами подбородок.
   - Советуешь договориться?
   - Пёс есть пёс, - повторил информатор. - Никаких гарантий. Может и добраться. А пса, говорят, лютого подобрали. Такая злобная тварь!..
   И он зажмурился, будто в ужасе.
   Марк подключил рацию.
   - Тоби, готовь шаттл до аэропорта. И закажи четыре билета в ВИПе до Женевы...
   Посмотрел вопросительно на информатора.
   Тот кивнул.
   - До Женевы! - повторил Марк.
   - Супругу и детишек берёте? - уточнил догадливый информатор. - Ой, опасно! Это же Чегоди, он страшный человек! Капитанишка, а такие дела творит! Такие дела!
   - Молчи! - оборвал его Марк. - Если вопрос с ним решим, то сюда не вернёмся...
   - Тропики, тропики! - радостно воскликнул информатор. - Как я вас понимаю, как понимаю! Детишкам-то раздолье! И то верно, не век же прятаться в Европе от Чегоди...
   Марк сжал пальцы в тугой кулак. И покачал им перед носом информатора.
   - Но если ты, гад, двойную игру затеял! Если ты историю с псом сочинил, чтобы на переговоры меня вытащить и денежек с Чегоди стянуть под мою шкуру!..
   - Ни боже мой! - заверил информатор. - Как можно с ним договориться? Чегоди страшный человек. И жадный. Пса найти - дело недорогое...
   'Со мной договориться - дороже бы стало' докончил он.
   Мысленно, конечно.
   
   Пёс перешёл на бег. Отчаянный, рывками.
   Мышцы закололо, холодные иглы пошли сквозь кожу, и ноги стала сводить подступающей судорогой.
   Но Пёс прибавлял и прибавлял ход, стараясь взять преследователя на измор.
   Потом бег сменился прыжками, такими длинными, что Пёс, взлетая над равниной, зависал надолго в воздухе, пропуская летящее прочь пространство под собой, перелетая через заросшие сплетёнными водными травами озёра, через потянувшиеся невысокой грядой холмы, через заполненные серебристыми водоворотными спиралями болотные впадины.
   Он разогнался едва не до полёта, и не взлетал, должны быть, только потому, что псам в этом мире полёты были запрещены. А ещё потому, что не было крыльев, как у этого мерзкого, огненного человечка, что летел и летел вслед за ним и бросал в его сторону огненные шары, и плевался длинными огненными струями и далеко вытягивал язык, стараясь схватить его и притянуть к себе.
   Как ни велика была сила Пса, но почувствовал он, что теряет силы, а шаба...
   - Шаба-а!
   ...не отстаёт.
   И подпаливает уже ему шерсть. И вздуваются волдыри на спине.
   И надо...
   Пёс споткнулся на кочке.
   Сбив дыхание, захрипел, давясь слюной.
   И, полетев головой вперёд, упал в скрытое травяным ковром бездонное болотное окно.
   Высоко брызнул фонтан синей воды, окатив опрометчиво спустившегося вниз человечка.
   Шаба взвизгнул, отчаянно замахал отяжелевшими крыльями и, закрытившись, винтом пошёл вниз.
   А Пёс, с головой провалившись в болотную бездну, камнем пошёл вниз.
   Вниз, вниз.
   Так далеко, глубоко так, что, казалось, погружение в топь будет вечным.
   И когда уже сделалось темно вокруг, когда померкли рассветные блики на мятущейся поверхности воды, когда желтоватые отсветы на покатых стенах болотной впадины ушли куда-то вверх и превратились в едва различимые во взбаламученной смерчевой круговерти огоньки, тогда лишь Пёс достиг затянутого илом дна.
   И, собрав все силы, оттолкнулся от дна ногами.
   Ускоряя ход, царапнул когтями по грунту склона.
   Вылетел с шумным плеском, освобождаясь из плена водного окна, и, распластавшись по заколыхавшейся трясине, подполз к барахтающемуся в жиже человечку.
   Шаба отчаянно забил крыльями, пытаясь взлететь.
   Комья грязи полетели во все стороны. Услышал Пёс огневое шипение и увидел, как от кожи человечка отходит густой, удушливый пар.
   Пёс, взвыв, вцепился когтями в морду завизжавшему человечку и, навалившись всей мощной, стальными мышцами наполненной плотью своей, вдавил шаба в трясину.
   И держал там его долго. До тех пор, пока не перестал человечек биться. И ещё немного подержал после этого, для верности.
   И только потом почувствовал боль.
   Ныла опалённая шаба спина. И ещё саднили волдыри на ладонях и груди.
   Кожа человечка жгла огнём. Но, по счастью, стала уже остывать.
   Пёс лизнул ладонь.
   Отпустив сдохшего, перевернулся на спину.
   И проворчал недовольно:
   - Ша-е! Ма-ака!
   Из низких туч колкими крупинками посыпался чёрный пепел.
   
   'Данные оперативного наблюдения внутренней службы безопасности Комитета воздаяния.
   Галинер, доверенное лицо капитана Чегоди, сегодня экстренно заказал билет Москва - Берлин.
   В дальнейшем, по нашим сведениям, он планирует выехать в Вену.
   Однако данным службы трейсинга отели ни в Берлине, ни в Вене не заказаны, что позволяет предположить преднамеренно запутывание маршрута и сокрытие конечной цели поездки.
   Вероятно, Галинер в качестве уполномоченного агента примет участие в переговорах с г-ном М. Маркиным (представителем знатного рода землевладельцев), который обладает небесспорными имущественными правами на интересующий капитана Чегоди объект.
   Можно с уверенностью сказать, что давление с помощью некрона оказалось весьма эффективным....'