Бардо дождя

Воздаяние

 Вечернее чаепитие затянулось.
   Опустел заварочный чайник, и пришлось, промыв, заполнять его новой порцией крепкого чая 'смеси ? 36'.
   Будто и не воскресный вечер был (поздний, к тому же), и не понедельник завтра с неизбежным началом новой рабочей недели, и надо будет вставать аккурат к половине седьмого, чтобы успеть приготовить завтрак, и Митю вовремя разбудить, и самим собраться, и ещё...
   Да ладно уж, бог с этим всем!
   Так приятно сидеть на кухне в половине двенадцатого (почти уже ночи), и говорить, говорить...
   Обо всём подряд, обо всём сразу, о всех значимых, не очень значимых и даже совсем незначительных событиях жизни своей, родственников и друзей (вот только не о жизни соседей! нет, нехорошо это - за стенку заглядывать! не будем о них, не будем...)
   А ещё - о планах. Да, о планах.
   Их столько накопилось. Давно пора купить, наконец, холодильник.
   А то подаренный свекровью холодильник...
   - Старый 'ЗиЛ', и рычит как машина, - заметила Катя. - Заснуть невозможно...
   - Но ведь засыпаешь же! - возразил Сергей.
   - Привыкла уже, - парировала супруга. - Не от хорошей жизни... Экономили на холодильнике... А ему, между прочим, сто лет в обед.
   - Не больше десяти, - осторожно гнул свою линию муж. - В детстве, помню, другой стоял... Маленький такой, и дверца с ручкой была, и защёлкой такой. И морозилки не было! А этот - красавец. Ревёт, да... Зато слышно как работает!
   - Я спать хочу спокойно...
   Катя посмотрела как бы между прочим на висевшие возле кухонного шкафа часы.
   - ...А не трактор этот слушать. Вот Милонины купили...
   Сергей поморщился, будто от кислого.
   С полминуты длилось молчание.
   - Завтра после работы за молоком надо зайти, - сказал Сергей. - Кончается так быстро...
   - Купи побольше, - отозвалась Катя. - Кашу сварю. Митя любит молочную. Странно, в саду никто манную кашу не любит, а его - не оторвать. Воспитательница не нарадуется. Конечно, с вареньем там не дадут...
   - Малиновым? - оживился Сергей.
   - Малиновое - на зиму, - ответила супруга. - Обойдёшься вишнёвым пока... Серёж, а может, на дачу съездим? Ну, к твоим родителям. Они нас приглашали, а мы всё никак...
   Сергей призадумался ненадолго.
   - Там, наверное, траву косить надо. А я косу править не умею...
   - Съездим, Серёж! - надавила слегка супруга.
   Из детской послышалось тихое хныканье.
   - Опять Баба Яга приснилась! Начитался сказок на ночь! - и Катя, отодвинув чашку, вскочила и, стараясь не слишком сильно шлёпать тапочками по линолеуму, побежала к сыну.
   - Поехать-то можно, - продолжал рассуждать Сергей. - Но это же на электричке два часа, в духоте такой...
   Ночной мотылёк влетел через открытую форточку и запрыгал, заметался у лампы - и тень его, большая, крылатая, затанцевала на стене.
   Качнулась лампа от потянувшего со двора ночного сквозняка, тень прыгнула на потолок, и снова перелетела на стену.
   'Представляешь' сказал шёпотом возвратившаяся жена 'ему приснилось, что папа стал волком, загрыз Кощея, а теперь папе больно. Еле успокоила...'
   
   Захмелев, император стал весел и беззаботен, много шутил (но ни одной шутки Кузьма не понял, ибо касались они каких-то знакомых императора, о которых Кузьма не имел ни малейшего представления, и каких-то общих развлечений с этими знакомыми, о чём Кузьме так же было ничего не известно, и даже не известно, какого именно рода были эти развлечения) и часто хлопал новообретённого приятеля по спине (отчего спина стала чувствительно побаливать, так что Кузьма на всякий случай отодвинулся подальше от разошедшегося не в меру правителя).
   - Она и припустилась бежать! - закончил Калигула какую-то очень забавную (по его мнению история) и расхохотался так заливисто, что Кузьма невольно начал подхихикивать в ответ.
   И делал это не потому, что заискивал перед этим странным типом, вовсе нет; об императорах и их давно ушедшей власти он имел самые смутные и отрывистые представления и искренне не понимал, для каких таких целей природа этих самых императоров создала и куда потом убрала; потому подхихикивал он, что от нелепости сложившейся ситуации случилась ним очередная истерика, прошедшая, впрочем, вскоре без особенных последствий.
   - Вот дела творились, - сказал Калигула и вытер слёзы, проступившие в уголках глаз. - А под утро дождь пошёл... Да, давно это было. А вот помню всё. Путается часто всё в голове... Но не уходит. Остаётся со мной. Сколько времени я уже скитаюсь, заблудившись в самых разных, удивительных и невероятных мира, а помню отчётливо только тот, первый мир. И первую жизнь. Остальные - какие-то короткие, неполноценные, ненастоящие. Всё ненастоящее, обманчивое... И вино...
   Он сделал глоток.
   - Да нет, то же, конечно... То же, что и было в тот вечер, когда пришла Друзилла... Вот только не знаю, откуда взялось это чудесное вино: прямиком из кладовых этого мира, или из чулана моей памяти. Но ты ведь ощущаешь его вкус?
   Кузьма, призадумавшись, неуверенно кивнул в ответ.
   Честно говоря, угощение императора не слишком ему нравилось.
   Кузьма, хоть и человек денежный, вкусом был истинный плебей и привычку имел к дешёвым сливовым винам (которые испробовал ещё на исходе далёкого уже детства, заработав первый капитал кражей денег из обменных автоматов подмосковного транспортного терминала), потому тонкий вкус выдержанных виноградных вин вызвал в его сознании устойчивые ассоциации с прокисшим компотом (которым его потчевали суровые воспитательницы в детском приюте усиленного режима).
   Но, вежливости ради, Кузьма кивнул.
   И награждён был улыбкой императора.
   - Да, такое вино пропасть не может! - воскликнул Калигула. - Боги не допустят этого!
   'Дурной какой-то!' с раздражением подумал Кузьма. 'Богов приплёл... Где он их видел? Нелепый человечишка. Рожа пеплом перемазана, и ещё чем-то... Грязью как будто... Как же выбраться мне отсюда? Знать бы, кто мне всё это устроил, кто подстроил мне подлянку такую - так стёр бы в порошок! Он бы у меня поплясал, попрыгал бы, до потолка бы подлетел!'
   Отчего-то опять невпопад, нелепо, вовсе ни к случаю, совсем даже ни к чему, не понятно отчего - привиделась ему опять женщина... с животом, большим животом... асфальт, тёплый день... и крик
   Кого она звала? Что произошло?
   Глупость! Глупость! Все давно закончилось, завершилось, прошло, прошло без следа!
   Он прав, полиция признала его правоту, суд признал его правоту, а кроме суда и полиции нет ничего, и ничего больше не будет, а будет только он, и ещё будет его правота, которая пребудет...
   'Да что со мной?!'
   Кузьма качнулся и вытер вспотевший лоб.
   'Брежу, что ли? Наслушался этого болвана, и бред в голову всякий лезет... Это чья-то шутка, розыгрыш! Точно говорю, розыгрыш! Меня не похитили, нет... Хотя почему я думаю, что не похитили? Похитили и бросили в лесу. Лес горит и не сгорает. Но этого не может быть. А раз не может быть, то леса нет. И меня нет. Ноя есть... Тогда, сон? Но это не сон, потому что мысли мои текут ровно и отчётливо, я полностью контролирую течение моих мыслей... Или не контролирую? Нет, контролирую! И... Ой...'
   Он затряс головой, отгоняя рой разнозвучащих, мятущихся, сталкивающихся друг с другом мыслей и, чтобы поскорей отвлечься от затягивающих его в омут бреда рассуждений, спросил:
   - Так ты из Рима? Что-то слышал, вроде... Где это? От Москвы далеко?
   - А что такое - Москва? - спросил в свою очередь император. - Сотни лет встречаю гостей, они рассказывают мне о земной жизни разные удивительные вещи, но так невнятно и сбивчиво, что совершенно нельзя понять, какие же события происходят там...
   И он кивнул в сторону окна.
   - ...В общем, где-то там... Совершенно нельзя понять. До сих пор не пойму, отчего это германцы поверили сказкам про воскресающего бога. Разве мало им было своих богов? Один вождь германцев рассказывал мне, что его окунал в воду и это называлось...
   Калигула наморщил лоб.
   - Забыл! В общем, какой-то голубь... Будто при наших храмах не было голубей. И глупо же думать, будто богам, пусть даже и воскресающим, есть какое-то дело до судеб жалких людей. Боги творят историю народов, царств, определят судьбу правителей, но какое им дело до ремесленников, трактирщиков, погонщиков скота, или...
   Он прыснул от смеха.
   - Или, подумать только, рабов! Какая нелепость! Этак легат каждому носильщику будет завязки на одежде поправлять! Вот...
   Кузьма зевнул, даже не потрудившись прикрыть рот ладонью.
   - Где же Москва твоя? - повторил вопрос император.
   - Теперь уже - чёрт его знает, где, - как-то неопределённо ответил Кузьма. - От неё ничего уже не осталось. Одни развалины, поля, пустоши, да трассы с ограждением - между кварталами. В полях бродяги, людоеды, неплательщики налогов...
   - Дурны ваши правители, - заметил император. - При мне в Риме такого не было! И стражники ваши ленивы. Возможно, ещё и продажны. Допросить бы их да наказать как следует!
   - Давно пора, - согласился Кузьма. - Три моих магазина закрыли, а подношение при том взяли, будто дело решено в мою пользу. Гады, друг, истинно гады! А расположена та Москва...
   Кузьма задумался, выбирая ориентиры.
   - ...от Волги на запад, от Чёрного моря на севере. Так, пожалуй.
   - На севере? - переспросил император. - В краях Гиперборейских? За Фракией, должно быть. И даже за Скифией. За владениями Борея?
   - Бориса, - поправил Кузьма. - Правителя свободных территорий Борис Бук зовут. Только он правит ни черта. И ничего не решает. Сидит где-то в Дубне да указы по вирт-кому шлёт, так что на каждом экране его рожа вперемешку с рекламой. А толку никакого. Бургомистры и старосты кондоминиумов никакого внимания на него не обращают. Говорят, скоро и налоги правительству переводить откажутся...
   - А снег у вас и вправду полгода лежит? - спросил оживившийся (и даже по-мальчишечьи заёрзавший на стуле) Калигула. - И от холода реки замерзают? Я когда учил географию...
   - А я ничего не учил! - отрезал Кузьма. - Всего без учёбы добился, природным талантом. Снег у нас и вправду полгода лежит. И реки замерзают. Я в детстве в подвале неделями сидел. Особенно зимой. Бывало, на улицу носа не казал. Чтобы не замёрзнуть. И чтобы эти, стражники, не прихватили.
   Император удивлённо вскинул брови.
   - А отчего, торговец, стражники должны были тебя схватить? В детстве ты вёл себя дурно?
   - Как мог так и вёл! - рассердился Кузьма. - Отец пил беспробудно и помер, едва мне три года исполнилось. Мать пошла... В общем, далеко пошла. К двенадцати годам остался я один на свете. Без семьи и родственников. Из квартиры за неуплату выкинули, вот и скрывался... Таскал, что плохо лежит, конечно. Оттого с законом были проблемы. Тогда ещё, представь себе, закон был! Сейчас за воровство либо сразу убьют на месте, либо - ничего уже не будет, если за руку не поймали. А тогда могли в работный дом отправить, либо в трудовую колонию. А там сироте - не выжить. Кормёжка скудная, бьют больно, а резервов у организма - никаких. Кожа да кости. Вот и прятался по подвалам... Я тогда и решил, что нужно стать богатым. Обязательно стать богатым! Тогда можно будет...
   Кузьма вздохнул.
   - ...на перинах спасть. Или на воздушных кроватях. Слышал о таких?
   Император замотал головой.
   - Это такие...
   Кузьма был в технике не силён.
   - ...В общем, там снизу воздух дует и ты на потоке воздушном лежишь. Мягко так!
   Кузьма кошачьи-блаженно зажмурился. И, зажмурившись, просидел секунды три.
   - Но главное, думал, что любить меня будут. С деньгами! Буду кому-то нужен, ну там - друзья появятся, родственники. И ничего...
   Развёл руками.
   - Ничего не вышло. Любви, вроде, много. Баб то есть. И нет её. Глупо, однообразно... Без чувств. Сперва забавляло всё это, возбуждало даже. А теперь...
   Махнул рукой.
   - Тоска!
   И глянул вопросительно на императора.
   - Ну что, Гай, понравилась история мальчонки? Про меня всякие пакости рассказывают, конкуренты слухи распускают, будто деньги свои я начал зарабатывать разбоем. А я ведь... По карманам шарил, было дело, но ведь по-человечески пожить хотел. Да уж, пожил... Сижу теперь в избушке, посреди горящего леса, выпиваю с каким-то императором...
   И вдруг побледнел и глянул на Гая с испугом. Взгляд его стал кроличий, дрожащий.
   А Калигула, не обращая на случившуюся с собутыльником перемену в поведении, будто вдохновившись рассказом, добавил от себя:
   - У меня тоже детство было не из лёгких. И тоже приходилось таиться, и чувства таить... И думал я, что пройдёт тяжёлая пора, и жизнь изменится к лучшему, и будет власть, и власть принесёт любовь. Власть пришла, но любви не было. Ненавидели, завидовали, интриговали. Улыбались и плели заговоры! Так хотелось быть искренним, открытым, тёплым, раскрыть людям объятия, прижимать их к своей груди, быть простым как ребёнок, как счастливый и шаловливый малыш... Но одни кинжалы вокруг! Кинжалы и злоба! Безумная, безумная страна! Куда лезут, куда?.. Мне хотелось смеяться над потугами моих недоброжелателей захватить место принцепса и узурпировать его полномочия, потому что им неведомо было проклятие власти и не понимали они, в каком сумасшедшем государстве они пытаются захватить эту власть. Каким хищным сборищем жадной и эгоистичной аристократии пытаются они управлять, и в какую бездонную яму сползают вместе с ней! Ни одного, достойного любви... Нет, любила... Любила одна женщина... Но и это ушло. Вместо любви пришёл страх. И вот он-то не предал, не оставил меня. Он до сих пор со мной. И сидит, вместе с нами. А уж какие гадости про меня рассказывают!.. Слушал я тут одного историка, тоже из северных стран прибыл...
   И тут только посмотрел он на Кузьму внимательно.
   - Отчего побледнел, торговец?
   Кузьма отпрянул от стола, сбивая стул на пол. Споткнулся, теряя равновесие.
   Схватился за край стола и прошептал, поражённый догадкой:
   - Эй, а я видел тебя. Мне подруга одна фотографии показывала. Ездила куда-то, в Европу, вроде. Из музея фотки были, как сейчас помню... И там... Вылитый ты!
   И, переведя дух, спросил:
   - Ты не помер случайно?
   
   Ночь, глубокая ночь.
   Так глубоко погрузились в ночь, на самое её дно, в самую глубокую глубину, что, кажется, и не всплыть уже, не подняться на утро, на поверхность, к солнцу, к красным птицам, к белому небу, не глотнуть рассветного холода, не поймать колкий свет сужающимися зрачками, не поднять головы, затылка не оторвать от подушки, ничего не сделать, не сделать уже ничего - только ночь, ночь.
   И сон.
   Отчего неровен сон?
   Отчего неровно её дыхание?
   Тимофей склоняется над женой.
   Раскрытым ртом ловит выдохнутый ею воздух.
   Кончиками губ прикасается к её щеке.
   И она приоткрывает глаза.
   И шепчет: 'Удиви...'
   - Что? - переспрашивает Тимофей. - Что-то нехорошее приснилось? Ты так стонала во сне...
   Она улыбается.
   - Наоборот... То есть, не то, чтобы наоборот... Не кошмар, Тима, нет. Просто очень, очень странный сон. Сама не могу понять, как такое могло присниться. Будто мы живём очень, очень давно. Кажется, сто пятьдесят лет назад. Или даже сто шестьдесят...
   Тимофей качает головой. И, повернувшись на спину, смотрит в потолок.
   Крупный, тяжёлый паук, медленно переставляя лапы, ползёт по потолку. Колеблемые сквозняком нити паутины свисают с чёрных, мохнатых лап.
   Ветер качает деревья. Деревья качают ветвями. Спать, спать...
   - А откуда ты знаешь, что в твоём сне мы живём сто шестьдесят лет назад? - спрашивает Тимофей.
   Нелепый сон.
   Тимофей смеётся.
   - Не смейся! - обижается Катарина. - Во-первых, меня нельзя волновать. Во-вторых, там... Там всё очень, очень необычное. Совеем не такое как здесь. Во сне мне всё кажется понятным и привычным, но вот проснулась... Да, нелепый сон!
   - Сто шестьдесят лет назад?! - восклицает Тимофей. - Вот уж точно, нелепость! Это же двадцатый век! Ты ничего не знаешь о двадцатом веке. И я не знаю. Мы понятия не имеем, как люди жили тогда... Но уж наверное не лучше, чем сейчас! Если мы...
   Он, приподнявшись, посмотрел на заваленную хламом каморку.
   - ...С моей страховкой и зарплатой так плохо живём, то уж представить страшно, как тогда жили! А ты говоришь, не кошмар! Там, наверное, и воды такой чистой не найти, как у нас. Очистители в Волоколамской пустыне только двадцать лет назад построили. Откуда тогда-то воду брали? Представить не могу!
   Катарина, повернувшись на бок, аккуратно положила свой большой живот на живот мужа.
   И прошептала:
   - Глупый Тима, покачай аккуратно ребёнка и послушай меня. Там всё не так, но совсем не плохо и не страшно. Если бы я попала туда не во сне, а прямиком из нашего мира, то конечно бы испугалась. Там какие-то странные парки, в которых безбоязненно гуляют люди, много деревьев, машины на колёсах, сладкий белый лёд, по воде плавают... на этих... деревянные такие штуки, в них сидят и плавают по воде... Очень весело! Там ещё пьют напиток ночью, он горьковато-сладкий... И разговаривают... Об...
   Он зажмурилась, отчаянно пытаясь вспомнить.
   - Нет, всё из головы вылетело. Во сне я всё помнила, честное слово! Всё-всё! И знала, как всё называется, и всеми предметами умела пользоваться. Кажется... Мне на глаза попалась такая штучка с маленькими бумажными листами, которые переворачиваются. Каждый лист - это день. День прошёл - лист перевернули. Даты, так меняются даты...
   - Странная штука, - заметил Тимофей, стараясь дышать осторожно и плавно. - Зачем это надо, переворачивать каждый день маленький лист? Бумага - вещь дорогая и редкая, неужели нельзя другое применение найти?
   - Наверное...
   Катарина положила ладонь ему на грудь.
   - Наверное, это для учёта времени. Такая древняя штука для учёта времени. И там увидела мельком... Кажется, было написано 'семьдесят пять'. Наверно, год. Ведь у древних так же было тридцать дней в месяце, как у нас? И ещё пять с небольшим - на праздник Весны?
   - Не помню, - признался Тимофей. - Я в истории не силён. Да и не преподавали её нам. Учителя всё время менялись... Только устный счёт освоили. А там виртуальный учебник загрузили в память, на том всё закончилось. Файлов по истории там не было. Так мы...
   Паук, сорвавшись в раковину, затопал и загремел, двигая тарелки.
   - ...живём в том веке? Двадцатом? В Семидесятые годы? И тебе всё там знакомо?
   - Всё, - подтвердила Катарина. - Мы с тобой и там муж и жена. И мы не одни. У нас есть...
   Она замолчала, прислушиваясь к шуму.
   - Всё -таки надо было ту щель заделать. Пауки её расширили и лезут к нам. Они такие огромные! Я их боюсь!
   - Весна затянулась, снег поздно сошёл. Холод чувствуют, - сказал Сергей. - У нас тепло...
   Зевнул.
   - Спи, Кати... Обычный ночной...
   Закрывая глаза:
   - ...путаный, сказочный, неправильный... Сон такой, бывает... Мне вот приснилось, что на площадке глайдеров приземлился большой оранжевый шар... И мы с тобой... Нет, ну откуда ты можешь знать, что там было, в том веке?
   - Я не знаю, - призналась Катарина. - Ниоткуда и не знаю. Это всё неправда. Тогда вода была другой, воздух другой, другие люди... Носили странную одежду! Может, погуляем завтра, Тима? Тебе на уборку площадки только послезавтра. А завтра пойдём в город? Скучно здесь... И духота всё время, домишки скучены, воздух в проулке не движется!
   - Дём,.. - согласился Тимофей, уже почти провалившись в сон. - ём... улять... хр-р...
   Катарина очень тихо, одним лишь движением губ произнесла:
   - ..ещё там пьют молоко... Как удалось его получить? Дорогое... Мы, наверное, очень богаты там, в двадцатом...
   Глаза её закрылись.
   Она увидела темноту, в которой прыгали и мерцали редкие синие и тёмно-малиновые искры.
   Катарина протянула руки навстречу весёлым искрам.
   И тоже стала засыпать.
   
   Город начался неожиданно.
   Из чёрной земли выросли ослепительно-белые, будто из искрящегося снега вылепленные дома с тёмно-синими, декабрьскими глазницами окон.
   Ветер носил белую пыль по пустынным улицам.
   Никто из жителей не вышел встречать Пса.
   Город был пуст.
   Между снежных громад дули ветры, но дыхание их вовсе не было ледяным. Город был снежен только на вид.
   От земли исходил удушливый, печной жар. От стен - ледяноё холод. Смешиваясь, воздушные потоки образовывали странную, слоистую ветровую реку, где ледяные течения в мгновение ока сменялись огненно-горячими, и в целом воздух города выжимал тело, выдавливал и сушил его соки, и движение его рождало то мгновенную дрожь, то мгновенную же тяжёлую испарину.
   Но Пёс был ещё полон сил. Кажется, и сгинувший в болоте шаба отдал ему перед смертью часть своего огня. А болота - часть холода из непрогретых своих глубин.
   Потому двигался Пёс быстро, не сбавляя шаг, и пересекал город по неведомому ему, но безошибочно выбранному маршруту.
   На перекрёстках улиц в смерче крутился чёрный пепел.
   В центре города накалённой жаровней лежала широкая площадь, окружённая со всех сторон особенно высокими домами с островерхими, алой плиткой украшенными крышами.
   Камни площади жгли ему пятки, потому пробежал её Пёс на четвереньках (хоть прежде так не передвигался никогда, разве что переползал изредка, и то - на небольшие расстояния).
   И, перебежав, скрылся от разошедшегося жара в одном из домов.
   Здесь, за оградой ледяных стен, решил он дождаться ночи.
   Отчего-то показалось Псу (то есть, не то, чтобы показалось... он так и не научился ловить свои мысли за хвост и составлять из них связные думы... прыгалки мысли, обрывки фраз, то понятные, то полупонятные, то вовсе непонятные - по прежнему хаотично и бессвязно), будто ночью легче станет.
   Точнее, такой вот смутный образ мелькнул в голове его - ночь и остывшая жаровня.
   И ладони хотелось приложить к стене, и держать их, прислонёнными к белому камню, долго и долго.
   Пока кожу не начнут щупать зимние иглы.
   Пёс заснул в холодном доме.
   А когда проснулся - была уже ночь.
   Глубокая ночь.
   Он привстал с пола, где и спал всё это время, и замер, длинными пальцами вцепившись в пол.
   Вокруг был светло.
   Белые стены распространяли неяркое, но отчетливо видимое в полумраке внутренних помещений бледно-фосфорическое сияние.
   И увидел Пёс, как в толще каменных (или обманчиво-каменных) светящихся стен неведомо каким образом перемещаются стремительно, пружинными бросками прыгают диковинные многоцветные змеи с выпуклыми, по-стрекозьи фасеточными глазами.
   И услышал Пёс шипение, сменившееся тонким свистом.
   А ещё увидел широкую спираль лестницы, уходившей от входной площадки - вверх.
   Быть может, к самой крыше дома.
   А там вверху, проникнув, должно быть, сквозь отверстия окон, прыгали жёлто-багровые отсветы дальнего пламени.
   То был огненный свет, долетевший от Земли Пожаров.
   Был близок конец пути. Не то, чтобы совсем близок, но... Уже виден!
   Днём отблеск белых стен перекрывал свет горизонтной полосы огня.
   Теперь же, в ночной темноте, отчётливо виден был свет Земли Пожаров.
   И надо было лишь...
   - Ра-у! - довольно зевнул Пёс, широко открыв пасть и высунув закрученный в трубочку кончик языка.
   ...подняться наверх. Туда, на самую крышу.
   Определить направление.
   И пойти. Быстро, быстро.
   Так быстро, как умеет ходить только Пёс.
   Иные псы так быстро не бегают, как этот Пёс ходит!
   В сторону огня, в пылающий край.
   Пора...
   Пёс встал, выпрямил затёкшую от долгого лежания спину.
   И, первым же броском разом одолев шесть широких ступеней, побежал - вверх.
   Путь был долог. Так долог, что Пёс, устав от подъёма, дважды останавливался для отдыха.
   И смотрел на кривляющихся в толще стен змей.
   И смотрел на расходящиеся лучами от лестничных площадок ряды арочных галерей, уходящих в бесконечную глубину дома.
   На двадцать шестом пролёте галереи исчезли и остались лишь гладкие стены, в расположении которых явно заметен стал увеличивающийся с подъёмом наклон.
   На тридцать втором пролёте стены стали заметно сближаться, пролёты укоротились, и ступеньки из широких и длинных стали короткими и крутыми.
   После очередного поворота вдоль изломанной в неровном изгибе стены, выше одолённой уже на хриплой отдышке каменной площадки - открылась вдруг, подсвеченная тревожным огнём, величественная твердь гигантского хрустального купола, прозрачной державной шапкой увенчавшего дом.
   Красная фигурная плитка лежала на куполе не сплошным покровом (как на многих иных домах в этом городе), и не покровом прерывистым.
   Выложена она была лишь по длинному хрустальному краю, не поднимаясь к вершине. Но выложена не просто так, не простою опоясывающей лентой, а сплетена узором, в сложных завитках которого явственно проступали магические знаки и символы, значения которых Пёс, разумеется, не знал (да и откуда было ему знать?), но само присутствие отчётливо различал.
   И потому, если бы мог Пёс вцепиться в хвост хоть одной своей мысли и ненадолго остановить её, то догадался бы непременно, что попал в дом особенный, откуда, верно, просто так и не выйти.
   Но не до того было Псу, не до мыслей всяких разных, пусть даже умных, своевременных и спасительных.
   Он бежал наверх.
   Он хотел найти верный путь в Землю Пожаров, чтобы как можно быстрее добраться до огненного края мира.
   И чудился уже ему тонкий запах дальнего дыма.
   Остановившись на самой верхней из каменных площадок, чьи края изгибом поднимались к краю купола, Пёс присел на корточки.
   Собравшись с силами - прыгнул.
   И, взлетев высоко, пробил мохнатою головою звенящим дождём полившийся на каменный пол хрусталь.
   И вылетев на внешнюю сторону купола, упал на покатый склон.
   Быстро заскользил, срываясь в пропасть.
   Вонзил когти в легко поддавшуюся их алмазной прочности поверхность хрусталя.
   И совсем, совсем даже не удивился тому, что не ощущает боли от резкого этого удара. И тому, что лишь несколько капель крови показались из раны на голове и капнули на расцвеченный пожаром кристальный склон.
   Он уже привык к тому, что его раны затягиваются быстро и нет необходимости слишком себя щадить.
   Пёс собрался бросить взгляд, мимолётный взгляд на открывающиеся с этой точки широкою, не закрытой стенами панорамой окрестности пустынного города, и, определив направление и расстояние до нужного места, прыжком с купола перескочить на крышу ближайшего дома.
   А там, по стене ли (хотя и ледяной, и скользкой), по лестнице ли, но быстро спуститься вниз.
   И, не дожидаясь рассвета, продолжить путешествие, так чтобы в начале дня быть уже на месте.
   Но чему не быть, тому и не бывать.
   Направление Пёс определил быстро, ориентируясь на тот участок горизонта, где сияние было ярче всего.
   И глянув на сетку улиц, сразу увидел ту дорогу, двигаясь по которой покинуть город можно будет быстрее всего.
   Вот только расстояние точно определить не смог: помешал мелкий пепел, кружащийся в воздухе и уплотняющейся вдаль грифельной пеленой накрывший чёрно-белую чашу города.
   Даже яркий пожарный свет слабел в нём и тонул, и потому по быстро падающей непропорционально расстоянию интенсивности его трудно было определить, сколько ещё переходов осталось до конца пути.
   Показалось Псу, что один переход, всего один...
   И было обрадовался он скорому окончанию мытарств, но услышал слова нежданного приветствия.
   Постиг зверь истину, что радость - преждевременна.
   Стало на душе нехорошо.
   - Здравствуй, мохнатый. Я - Звездочёт...
   На вершине купола, не понятно как забравшись туда, стоял некто, по виду - человек.
   Лицо его было закрыто ночной тенью, и лица Пёс разглядеть не смог.
   Заметил лишь Пёс, что одет неизвестный в балахонно-широкий, с чёрным бархатным отливом костюм, и стоит он на макушке купола, широко расставив обутые в высокие чёрные, с серебристой пылью по голенищам, сапоги, подошвами будто приклеившись к гладкому и скользкому (Псу ли это не знать!) хрусталю.
   Пёс научился чуять опасных в этой стране.
   Этот был опасен.
   Угроза исходила от него.
   Непонятная, невидимая...
   Да ведь всего лишь человек! По крайне мере, на вид...
   Не демон, не монстр, не пожиратель плоти, не вампир, не огненный шаба.
   Человек. Опасный!
   Пёс заворчал, порычал немного и цапнул зубами купольный склон с такой силой, что хрустальная крошка брызнула в воздух.
   Человека можно убить.
   Он убивал и демонов. Трудно ли убить человека?
   Или того, кто похож на человека?
   - Звездочёт, - повторил похожий на человека. - Это моё имя. Ты, верно, и есть пёс? Пёс по имени Пёс? Чудесные звери, эти псы! Кровожадные твари! Ха, рвут на куски! Я столько слышал о вас забавных историй. Ваша псиная порода...
   Пёс, оскалившись весело, побежал вверх, навстречу чёрному, назвавшемуся Звездочётом. Когти со звоном кромсали купол.
   - ...хороша на разделочном столе! Сладкая кровь!
   Пёс подпрыгнул, изготовившись для удара, и в этот момент чёрный отпрыгнул, уклоняясь от псиного броска, отлетел назад, развернулся, пробежал шагов пять и, остановившись, снова замер наизготовку.
   Точно, наизготовку!
   Теперь Пёс ясно видел, что чёрный готов к борьбе и не от глупой бравады подставляется ему.
   И ещё увидел, что Звездочёт по гладкой и наклонной поверхности перемещается безо всяких усилий, и вовсе не пытается удержать равновесие, будто насекомое какое на лапах-липучках.
   Не человек, то верно - не человек.
   Люди так не бегают.
   Да и не успел бы человек уклониться от молниеносного псиного броска.
   А чёрный - смог.
   Но похож на человека! Ой, как похож!
   И говорит голосом мягким, тонким, с интонацией доброй и даже отчасти участливой.
   Как похож!
   Пёс забрался на вершину дома и, схватившись за тонкую иглу увенчивавшего купол золотистого шпиля, смотрел вниз, на нового и (теперь он точно это знал!) опасного врага.
   Свет падал теперь так, что лицо чёрного видно было ясно и отчётливо, во всех чертах.
   Черт, впрочем, было немного.
   Глаза чёрно-угольные, очень крупные и немного навыкате. Сплошные чёрные зрачки, без белков.
   Голубовато-белая кожа. Будто извёсткой в три слоя засыпана, с добавлением к ней голубого мелка.
   Безжизненная, сухая, сформованная из папье-маше.
   Нос короткий и впалый. Провалившийся даже. На уровне переносицы - провалившийся глубоко, скелетно, до обнажения кости.
   Рот кривой и широкий, с губами белыми и толстыми, на вид мягкими и дряблыми.
   Рот в улыбке. Вялой и кисло-саркастической одновременно.
   - ... твоя псиная порода... Ты первый, кого я вижу. Не так уж ты и хорош, мой милый зверь!
   Ветер доносил обрывки его слов.
   Он как будто... Издевался над зверем!
   Чёрный выродок!
   Пёс, зарычав уже по-настоящему грозно, прыгнул, сильно оттолкнувшись от шпиля. Развернулся в стремительном, звенящем полёте для точного, сокрушительного удара, которым снесёт он голову самонадеянному глупцу, назвавшемуся Звездочётом, дурную его голову с плеч.
   Разом снесёт, так что кровь...
   Какого цвета кровь у Звездочёта?
   Сёрный сунул руку в складку балахона, в долю мгновения извлёк из тайника в одежке что-то, в тот момент ещё неразличимое, лишь коротко сверкнувшее в багровом цвете - и Псу навстречу полетели стальные дротики, один из который, особенно метко пущенный, впился в руку возле локтя.
   Пёс, завыв, закрутился в воздухе, пролетел мимо Звездочёта, тормозился жёсткой хваткой когтей - и остановился лишь у самого края хрустального ската.
   Повернув голову, увидел, что чёрный бежит, сверху вниз, и прямо на него.
   И от чёрного - прицельно на Пса летят уже не дротики, а свистящие стальные треугольники с отточенными краями.
   Пёс, волчком закрутившись, заметался по краю. Трианглы летели справа и слева, задевая поверхность купола и оставляя на ней глубокие сколы с острыми краями.
   Пёс видел, что чёрный загнал его в ловушку. Что из такого положения не подняться уже наверх и не подпрыгнуть, и даже не поднять головы.
   Можно лишь перепрыгнуть на соседнее здание.
   Благо, что и подходящая стена - недалеко. Хватит на один псиный прыжок.
   И Пёс прыгнул.
   Но не долетел.
   Один из трианглов, тонкого свиста которого Пёс не услышал, вонзился ему между лопаток, пробив толстую кожу и повредив кость.
   С жалобным воем полетел Пёс вниз, когтями из последних сил цепляясь за стену и словно кремнем высекая снопы снежных искр.
   Увидев близкий уже камень мостовой, Пёс закрыл глаза.
   Стало больно. Потом темно. И очень, очень тихо.
   Ни единого звука.
   
   'Швейцарский союз мусульман-атеистов приветствует вас в кантоне Женева! Мы обращаемся к уважаемым гостям с просьбой соблюдать установленные законом обычаи и воздержаться от употребления спиртного на время пребывания в Конфедерации.
   Напоминаем, что христианские ассоциации кантона Женева, следуя конфедеративному законодательству и нормам исламского либерализма, ограничили продажу содержащих свинину продуктов до одного час в день, с двух до трёх часов пополудни.
   Желаем вам счастливого пребывания в кантоне Женева!'
   Синий куб объёмно-проекционного экрана начал гаснуть, распадаясь на отдельные радужные полосы, и счастливо улыбающаяся девушка в золотистом никабе и мини-юбке растворилась в полумраке салоне, подобно джиннии из древней сказки.
   - На каком это она, Базиль? - спросил Марк помощника. - Не силён я в этих европейских языках!
   Базиль слегка пожевал губы, посмотрел на приглушённо светящиеся зеленовато-белые лампы подсветки салона, посмотрел на секретаря Луизу, ответившую ему взглядом недоумённым и отчасти даже испуганным, потом кашлянул негромко и уверенно ответил:
   - На итало-арабском, конечно! В Швейцарии на нём и говорят!
   - А ещё ретороманский есть, - не преминула заметить Луиза.
   Но небывалой эрудицией своей на босса благоприятного впечатления не произвела.
   Маркин заскучал и потребовал кофе с коньяком.
   - Только просьба - выпить до приземления, - предупредила стюардесса, принеся заказ.
   - Отчего ограничения такие? - удивился Марк и начал дуть энергично на край дымящейся чашки.
   Стюардесса отчего-то разволновалась, побежала в кабину пилотов.
   Снова засветился экран и девушка в никабе повторила своё объявление. На этот раз, на реформированном русском языке.
   - Вот оно чего! - заметил Марк. - В самолёте, стало быть, можно?
   - Самолёт итальянский, - пояснил Базиль.
   - И в нём ещё вино дают, - сказал своё слово и Луиза.
   Марк посмотрел на плёночные часы, наклеенные на тыльную сторону правого запястья (по обычаю многих левшей, носил он часы именно на правой стороне).
   - Три сорок, - сказал самому себе Марк.
   И уточнил у помощника:
   - Встреча на сколько назначена?
   - Пять ровно, - ответил Базиль. - В галерее...
   - Без подробностей! - отрезал Марк.
   - А здесь правда золото дешёвое? - заволновалась Луиза. - Меня ваша супруга просила посмотреть... Ведь вы так заняты, а меня она просила!..
   Марк зевнул и прошипел:
   - Вон из каюты! Оба! До посадки не беспокоить!
   И, прикрыв глаза, откинулся на спинку кресла.
   Сотрудники тихо вышли из вип-каюты и белая дверная панель закрылась за ними.
   До посадки самолёта осталось десять минут.
   
   Пятая по счёту пыльная бутыль появилась на столе.
   Воистину, шкафчик был бездонен.
   Император захмелел.
   - Не боишься меня, стало быть? - с обидой спросил он Кузьму.
   Кузьма пожал плечами.
   - Чего бояться?
   Калигула хлопнул ладонью по столу.
   - Но ведь поначалу-то испугался! Побелел даже...
   Кузьма усмехнулся так грустно, так только умел.
   - Это давно было... Жаль, часов у меня нет, а то бы время засёк да и сказал тебя, как же давно это было. А вот потом посидел я немного...
   - В чулане, - напомнил злопамятный император.
   - ...Да и подумал, - как ни в чём ни бывало продолжал Кузьма, - что бояться резону нет. Может, я тоже уже мёртв давно. Иначе как бы я тут оказался? Я ведь сейчас...
   Он сложил ладони лодочкой и сделал широкий замах.
   - ...Играть должен был. Гольф, игра есть такая. Знаешь?
   Император, нахмурившись, долго сидел в молчании. О гольфе он явно ничего не знал, но признаваться в этом ему было стыдно.
   - Откуда тут вино такое взялось? - спросил Кузьма, пытаясь вопросом отвлечь императора от тяжких дум.
   - Не знаю, - честно признался Калигула. - Само появляется... Я уже привык, что тут многие вещи сами собой появляются, а потом сами же собой исчезают. И ты привыкай, хоть...
   Взбодрившись, глянул весело на гостя и даже подмигнул ему.
   - ...недолго осталось!
   - Нас и правда отсюда не выпустят? - упавшим голосом уточнил Кузьма. - Кто?
   - Дурак! - разозлился Калигула. - Скорлько раз объяснять - лес! Лес не выпускает! Проклятый лес держит нас как поживу для пса. Не пойму только, отчего и тебя он держит. Хотя...
   Лицо Калигулы озарилось внезапной догадкой.
   - Может, ты и прав и в своём мире ты мёртв? Ведь по закону богов ты не можешь жить одновременно в двух и более мирах. Только в одном! Стало быть, если в одном мире ты жив, то во всех прочих ты мёртв. Вот я, к примеру, в этом мире жив. А в прочих...
   И император, качнувшись на стуле, всхлипнул пьяно.
   - А ведь ничего плохого не делал людям! Шутил только... И не знаю я игру твою, не знаю!
   - Плохи дела у вас, в Риме! - решительно заявил Кузьма. - Плохи, раз вы не знаете, что такое гольф. Все приличные люди в гольф играют. Меня вот китайцы научили, в прошлом году. Я два раза в Сеул ездил на соревнования в бизнес-лиге.
   - Хватит чушь нести! - возмутился император.
   И, вскочив, заходил неровным пьяным шагом по домику так энергично, что заскрипели оглушительно иссохшие половицы и закачались картины и трофеи-рога на стенах.
   - Слушать тебя не хочу! Пустота одна, бестолковщина... Ты же случаем сюда попал, по ошибке! Пир был на Олимпе, боги напились изрядно - и кинули тебя для развлечения сюда, в этот заброшенный дом. Это я в пылающем лесу брожу много лет, от дома к дому. Это моя земля, и здесь я буду умирать. Меня убивали уже сто сорок шесть раз, если и первое убийство считать. Теперь, видно, в сто сорок седьмой убивать будут. И я снова вернусь во дворец! Там, в новой жизни, в очередной жизни... Мне не страшно, я император-шутник, повелитель и игрок, я бессмертен, а ты...
   Он остановился и глянул презрительно на притихшего Кузьму.
   - И чего я трачу время на тебя? Отчего перевожу на тебя драгоценное вино, пусть и из бездонных моих кладовых? Ты, жалкий и случайный человек, хочешь умереть вместе с повелителем и избежать тем самым забвения? Нет, глупец, это моя судьба! Моя судьба - быть убитым. А твоя...
   Он показал большим пальцем себе на горло.
   - Играй свою роль! Свою! Не смей стоять рядом со мной на сцене! Не хочу умирать рядом с тобой! Вон, торговец! Вон!
   - И то верно, - с радостью согласился Кузьма. - Как говорится, из леса вышел - в лес и уйду. Это, наверное, тебя лес не выпускает, а меня-то пропустит. Чего мне с тобой, припадочным, время терять? В этот...
   Он снова взмахнул руками.
   - В это самый, в гольф, пора играть!
   И, встав решительно, помотал головой, вытряхивая алкогольный туман.
   Обойдя замершего посреди комнаты императора, подошёл к двери.
   Покашлял, прочищая горло перед глотком дыма.
   И, толкнув дверь, переступил через порог.
   Кузьма замер на крыльце, поражённый переменами в лесу.
   Пламя, окружив поляну непроглядным кольцом, подобралось вплотную к дому.
   Ветер кругами обметал поляну, засыпая искрами крышу и стену испуганно вздрагивающего дома.
   Сплетённые стены, кружевом закрывавшие стены, пожухли и на глазах удивлённого Кузьмы рассыпались в серый пепел.
   Пожар стал хищным.
   Он протянул щупальце к ногам Кузьмы и короткой, мгновенной хваткой обнял голень.
   И Кузьма, у ужасу своему, почувствовал боль.
   Он отпрыгнул назад, ударившись спиной о дверной косяк.
   И взвыл, когда посыпавшиеся сверху искры попали ему на голову.
   И когда он, подпалённый и всхлипывающий, вернулся в дом, то радостный император, великодушно прощая гостя, воскликнул:
   - А и ты не случайно здесь! Ты уж, верно, почётный гость на этом празднике.
   И полил его дымящуюся голову остатками фалернского из почти уже доконченной бутыли.
   - Проходи, милый, проходи. С возвращением тебя! Ты в первый раз умираешь?
   Кузьма разъярённым котом зашипел в ответ.
   И, оттолкнув непочтительно императора, отправился спать.
   Снился ему подвал. Вода вперемешку с ржавчиной текла из прохудившихся труб.
   Во сне он целовался в бродяжкой Никой, дочерью дворника Акима, что с семейством своим обретался в каморке в цокольном этаже.
   Нике он обещал подарить серёжки, выменянные им у перекупщиков на рынке в обмен на ионный ускоритель, украденный по случаю с глайдерной площадки в Бутово.
   А за серёжки, да ещё и с изумрудами, Ника обещала поднять платье выше колен. А дальше - уж как повезёт...
   Ему двенадцать лет от роду.
   Во сне он счастлив.
   
   Точно в срок, едва остановился лайнер на жёлтой площадке посадочной полосы, подошёл Базиль к двери вип-каюты и осторожно посопел в микрофон интранета.
   Потом нажал на панель оповещения и произнёс, по возможности мягко:
   - Дорогой шеф, прибыли!
   Подумав, добавил:
   - В аэропорт Женевы.
   Выждал секунд десять.
   'Крепко спит...'
   - Пора... Я у выхода подожду?
   Шеф не отвечал.
   Базиль поднёс было к ридеру корпоративную карту, но открыть каюту так и не решился.
   'Он хоть и не с дамой, да мало ли что...'
   И, завидев в дальнем конце прохода стюардессу, поманил её заговорщицким жестом.
   Показал на дверь.
   Стюардесса произнесла что-то на тарабарском своём наречии и решительно провела картой доступа по считывателю.
   Дверная панель отъехала в сторону.
   Базиль осторожно просунул голову в каюту.
   И стало дурно ему. Дурно до темноты в глазах и тянущей боли в желудке.
   Шеф лежал на ковре, неестественно выгнутой головой упираясь в спинку развёрнутого к иллюминатору кресла. Белой, сырой лепёшкой в полумраке расплывалось лицо, а из синего рта сантиметра на два высунулся распухший язык.
   А глаза у шефа были удивлённые.
   Прямо детские какие-то глаза!
   
   Пёс очнулся в клетки. В клетке с толстыми стальными прутьями.
   Шею давило. Пёс нащупал ошейник. Прочный. Видно, тоже стальной.
   Звон.
   От ошейника к прутьям тянется цепь. Два звена цепи приварены к ограждению.
   Пёс, протянув руку, подёргал цепь.
   Прочно приварены! Так что и псиной силы не хватает на отрыв.
   А ноги...
   Пёс, приподнявшись, повернул голову.
   Ноги схвачены кандалами.
   Осмотрелся.
   Полутьма.
   Застенок.
   Стены прочно сложены из грубо тёсаных гранитных плит.
   Капли воды на камне.
   Пропущенные через кольца цепи свисают со стен.
   Виден край стола. На краю свалены в беспорядке сплетённые из узких кожаных полосок длинные, скрученные и узлами связанные шнуры. Тускло отсвечивают лезвия ножей.
   Металлическая ванночка. Какой-то пыльный и как будто слегка надтреснутый пузырёк, заполненный чем-то чёрным.
   Не интересно.
   Пёс зевнул.
   Почесал живот.
   Заёрзав, повернулся на спину.
   И замычал удивлённо.
   Такого он ещё не видел даже в этом чудесном краю.
   С потолка свисали подвешенные гроздьями глаза!
   Аккуратно удалённые вместе с тонкими бечёвками нервов и остатками мышц, очищенные от крови, похоже и отмытые, и покрытые чем-то прозрачным и блестящим для лучшей сохранности - во множестве висели глаза, слегка покачиваясь от задувающего в щели сквозняка.
   Огонь настенных масляных светильников искорками отражался в них. И казалось, со смешливым выражением смотрит потолок на него.
   Не мигая. Бросая задорные огоньки из сотен глаз.
   Пёс улыбнулся весёлому потолку. И показал язык.
   Потом, зажмурившись, потрогал аккуратно свои глаза.
   И заворчал довольно: эти-то были на месте.
   Хотел он было немного поспать, но прогнала сон разошедшаяся от неловкого движения тянущая боль в спине.
   Так что пришлось, нга бок перевернувшись, в неудобной позе ждать хозяина застенка.
   Ждать пришлось долго. Хозяин не спешил.
   За время затянувшегося ожидания Пёс раз десять пытался порвать цепь или разорвать кольцо, но из всех усилий его ничего путного не вышло, разве только в добавок ко спине ещё и шея стала болеть и прибавилось множество царапин на пальцах.
   Разве только в занятии этом время удалось скоротать.
   Наконец, и хозяин пришёл.
   Тонкою полоской сквозь дверной проём прошёл свет, заскрипела ржавыми петлями дверь - и в подвал, голову пригнув и факелом освещая себе путь, вошёл тот самый, знакомый уже Псу, пленивший Пса - чёрный.
   Звездочёт.
   Закрепив древко факела в подставке, подошёл Звездочёт к столу. И долго возился там с неведомым Псу инструментом, похожим на лекарский инвентарь, раскладывая в должном порядке щипцы, захваты, железные ножи и кусочки аккуратно обрезанной марли.
   Разложивши всё как следует, подошёл Звездочёт к клетке.
   И сказа Псу:
   - Я не злой. И боль не люблю. Ни к чему она. Боль унижает. Если нужна чья-то жизнь, так убей, да не тяни. Унижать-то зачем? Ты со мной согласен?
   Пёс, помедлив немного, кивнул в ответ.
   - Ты умный зверь. Тело монстра, голова псиная, руки-ноги вроде человеческие, да длинные больно. И голенастый ты какой-то! Хорошая добыча...
   Пёс зарычал.
   - Да ладно! - успокоил его Звездочёт. - Не обижайся. Все мы чья-то добыча. Ты - мои. Меня, может, гимлы завтра добудут. Они, кстати, и за псами охотятся. В этих краях все за псами охотятся. Слух ходит, будто кровь у вас целебная. И ещё что-то про мясо говорят...
   Звездочёт усмехнулся криво, печально.
   - А я в это не верю. Чепуха, бабьи сплетни! Рана твоя быстро заросла, но меня этим не удивить. Многие здешние твари и сильны, и тело своё от ран быстро восстанавливают, а много ли от этого толку?
   И он показал на потолок.
   - Вот и весь толк... Научные знания - вот подлинная сила. Наука даёт исцеление, наука истинно продлевает жизнь. Едва ли не до бесконечности! А магия...
   Он зашипел протяжно, что, должно быть, означало смех.
   - ...Даёт успокоение! Здесь, у меня!
   Звездочёт отошёл к столу и, промочив жидкостью из пузырька кусок марли, вернулся к клетке.
   Погладил прут.
   - Боли не будет, зверь. Так, укол небольшой... Спросишь, отчего сразу не убил?
   Пёс заурчал заинтересованно.
   - Так ведь одиночество замучило! - воскликнул Звездочёт.
   И взмахнул руками так, что едва не отбросил смоченную марлю.
   - Терзает меня одиночество и постылая моя непонятость миром, холодным и равнодушным к моим творческим усилиям изменить его к лучшему, украсить его и спасти от всепроникающего пепла! Смотри, смотри!
   И он, подпрыгнув, кончиком пальцев задел закачавшуюся глазную гроздь.
   - Я ведь небо восстанавливаю! Здесь уже лет сорок как нет звёзд. Понимаешь? Один пепел в небе, тучи - и совсем нет звёзд. А у меня - небо! Моё личное небо!
   И он понизил голос:
   - Только - никому! Ни слова! Особенно - гимлам! Эти прожорливые твари лишь утробой своей живут, какое им дело до неба? Но мы-то с тобой, два романтика, понимаем, насколько важно восстановить небо. Это ведь как восстановление вселенской справедливости, глобальная починка космоса. Так ведь?
   Пёс коротко зарычал в ответ.
   - Но ведь и тебе нужна справедливость? - заволновался Звездочёт. - Не обманывай меня, ты ведь именно за этим сюда пришёл. Я знаю, зачем ты здесь! Потому мы и встретились, мы не могли не встретиться. Я, испытатель естества и романтик, и ты, романтичный мститель, разве могли бы не встретиться, если бы родство наших натур не привело бы нас друг к другу, не свело бы нас вместе раз и навсегда.
   Пёс, изловчившись, резко подался вперёд и, взмахнув лапой, когтями ударил по прутья, выбив из них короткий искристый всплеск.
   Звездочёт, сморщившись обиженно, поспешно отошёл на шаг.
   И, погрозив разошедшемуся пленнику пальцем, попросил:
   - Но ты не говори всё же никому! Здесь ведь и твои звёзды... скоро будут...
   Звездочёт извлёк из потайного кармана короткий, знакомый уже Псу дротик и тщательно протёр его кусочком заранее смоченной смертоносным раствором марли.
   - Быстро уснёшь, - пообещал Звездочёт. - Потом пара вспышек, и темнота. А там - что боги тебе пошлют. Мне вот этот дом послали. Тебе, должно быть, и получше обитель подарят. Мне твоя будущая участь неведома. Но глаза ты здесь оставишь!
   Пёс посмотрел на мучителя спокойно и добро.
   Выгнул шею - и завыл.
   Протяжно, утробно, срываясь на исходе дыхания в хриплый, низкий рёв.
   Звездочёт, улыбаясь, покачал головой.
   - Напрасно стараешься, зверь. Я ведь знаю, как цепляются звери за жизнь. И не тсла ловить тебя, если бы не был уверен...
   Пёс, набравши воздуха, снова завёл тяжкую свою песнь. Голос усилился, и вой возрос до такой степени, что от звенящей силы его лёгкая дрожь побежала по стенам.
   - ...что моя сила превыше... Ай! Ай-я! Я-а-га-йа!
   Звездочёт, выронив дротик, согнулся, сжав ладонями раскалывающуюся от боли голову.
   И на следующей волне ставшего уже невыносимым звериного воя повалился на пол, захрипев:
   - Ошибка... Ошибка... Нельзя в доме держать, нельзя! Только на открытом месте... Здесь волны, волны не расходятся! Болван! Болван...
   Прутья клетки дрожали. Пёс бился в припадке, разбрызгивая клейкую слюну - и выл, выл беспрестанно.
   И к однообразной ноте звериного звука примешивался тревожным фоном шаркающий, нарастающий шум чьих-то близких шагов.
   - Гимлы! - завопил мучитель и, будто насекомое, спасающееся от давящего тапка, шустро пополз в самый тёмный угол.
   Приговаривая при этом:
   - Приманил, приманил... Звёзды, звёзды мои!..
   Мощный удар выбил металлический косяк двери.
   В подвал с коротким рёвом ввалилось массивное, покрытое жабьи-бугристой, серовато-травяной кожей покрытое существо с короткими мускулистыми лапами и с жабьи же приплюснутой, пучеглазой мордой.
   Огромных размеров тварь едва помещалась в застенке, отчего принялась тут же всё крушить, снеся для начала стол со всеми приспособлениями для экзекуций и выбив коротким ударом пару камней из стены.
   А вслед за первым тварью из коридора явно намеревалась пролезть вторая.
   И крушила стены, расширяя проход. Издавая при этом звуки странные, булькающие и свистящие одновременно, кои Пса отчего-то изрядно развеселили.
   - Бы-ы! - сказал Пёс.
   - Умга! - ответила ему первая тварь.
   И прямиком пошла к нему. Но наступила по дороге на обронённый дротик.
   И завыла от боли, запрыгала, проминая кладку пола.
   А потом брюхо её покрылось синими точками, и тварь, качнувшись, обрушилась прямо на клетку, тяжестью своей выгнув и выкрутив прутья.
   - Умма-гы! - обиженно заявила гимла.
   И глаза её погасли, затянувшись серой плёнкой.
   - Что ты наделал?! - подал голос из угла Звездочёт. - Жидкости этой цены нет, а теперь вот на гимлу она ушла! Зачем приманил? Теперь конец нам обоим!
   С последним Пёс был явно не согласен.
   Он так резко дёрнул головой, что заболела повреждённая шея и погнулся не поддававшийся ранее его усилиям ошейник.
   И оторвалось крепление.
   Пёс просунул голову сквозь выгнутые прутья.
   Решил было откусить немного от успокоившейся гимлы, но, завидев точки на её брюхе, судьбу решил не испытывать и не пробовать её плоти.
   Пёс, изогнувшись и извернувшись до ломоты в суставах, выбрался из клетки. Схватив свалившийся со стола нож, ударил изо всех сил по кандальной цепи.
   - Стой! - завопил Звездочёт.
   И, забыв об опасности, выскочил из укрытия.
   - Не смей уходить! Глаза!
   Теперь мучитель стоял посреди комнаты. В самом центре образованного факельным светом неровного круга. На самом виду у второй гимлы, что успела ударами изрядно расширить пролом.
   И теперь тварь, высунув язык, топталась у входа, явно примеривая расстояние до перегородившего ей путь Звездочёта.
   - Не смей!
   Гимла решительно двинулась вперёд, молотя по воздуху лапами.
   Звездочёт, скривившись досадливо, развернулся, выбрасывая одновременно с двух рук целую горсть веером разлетевшихся дротиков, часть из которых метко влетели в живот близящейся гимле.
   Тварь, не обращая на то никакого внимания, добралась до Звездочёта и одним взмахом отбросила его к стене, да с такой силой, что извлекатель звёзд , ударившись головой о камень, отбил от него изрядный кусок.
   И с удивлением приметил Пёс, что из глубокой раны на голове Звездочёта не кровь течёт, а сыпется мелкий, отборный, будто сквозь сито пропущенный белый песок.
   Через мгновение придя в себя, разразился Звездочёт плачем и проклятиями.
   Потом, вскочив удивительно резво на ноги, попытался было проскочить мимо гимлы.
   Но тварь схватила его. И, приподняв за ногу, начала, широко размахиваясь, бить головой об стену.
   Подхваченный ветром, песок начал летать по комнате.
   Пёс, поглядывая искоса на этот бой вперемешку с избиением, наносил и наносил непрерывно удары по цепи.
   Погнул и искромсал нож.
   И, наконец, разрубил отрывисто звякнувшую цепь.
   - Предатель! - прокричал на прощание Звездочёт. - Ты мне заплатишь за это!
   Удар.
   - И не уйдёшь от судьбы! Дай только...
   Удар.
   - ...с гимлой...
   Удар.
   - Разобраться!
   Сильный удар.
   Голова Звездочёта лопнула. Мучитель затих, брызнув на прощание песчаным фонтаном.
   И в этот момент прыгнул Пёс высоко. Так высоко, как не прыгал ещё никогда. Даже там, на болоте...
   И оказался у самого потолка.
   Вцепился в камень - и ящеричьи-быстро побежал по потолку, огибая удивлённо задравшую вверх морду гимлу, которая от неожиданности отпустила добытого ею Звездочёта и бурчала, выгибая толстые серые губы, с присвистом выдыхая застенный воздух.
   В коридоре же застал Пёс подлинную мешанину, толчение, суету и сутолоку, где в единой многоцветной и невероятно пёстрой массе смешаны были мечущиеся, топчущиеся на месте и на месте же подпрыгивающие, щупающие воздух синими, оранжевыми, красными, бледно-лиловыми, пурпурно-фиолетовыми, травянисто-зелёными, тёмно-коричневыми, полночно-чёрными и ещё лишь боги знают каких безумных расцветок тонкими волосообразными отростками, пальцеобразными выростами, полупрозрачными слюдяными мантиями существа забавные и уродливые, каких не встречал ещё Пёс в странствиях по этому хищному и неспокойному миру.
   Были среди этих существ многоглазые карлики с лягушачьими ртами, на треугольных головах которых висели, раскачиваясь в такт самому малому, едва заметному движению огромные, будто опухолью поражённые тарелкообразные уши, наполненные прозрачным желто-коричневым жиром.
   Были монстры огромного роста, трупоообразного вида, с гнойной кожей, выпадающими из орбит гнилыми яблоками глаз, с зеленовато-чёрными зловонными ротовыми ямами, лишёнными нижних челюстей.
   Были задорные попрыгунчики, конусообразные зверьки, коих и сравнить-то не с чем, разве что с ожившей детской игрушкой, сделанной сумасшедшим кукольником из деформированного оранжевого пластика, да ещё украшенного сверх всякой меры по всей поверхности бахромой непрестанно колеблющихся, изгибающихся беспокойными волнами, дрожащих и дёргающихся тонких багровых выростов.
   Ещё были звери, похожие на лисиц, но многолапые и одетые огненным, пламенеющим мехом.
   Были осьминогообразные существа с пятью выпученными глазами, и ещё десятью - скромно спрятанными под синие щупальца.
   Были ещё твари, были во множестестве, и все они щупали воздух, и ощупывали стены, и протягивали конечности, все, что были у них, протягивали во все возможные стороны и искали, искали его, Пса.
   И выли, и шипели, и заходились в рёве, и скулили тонко, жалобно.
   Акума-на-тика-та-косса-на-иггг!
   Тоо-та-а-не-а-тоо!
   Екка!
   Ра-а-а-тва-нар-р!
   И Псу слышалось: 'Найди! Найди! Рви! Грызи! Кровь! Кровь!'
   Пса забавляли несчастные эти твари. Одну из них он даже погладил по голове (или тому, что принял за голову), но погладил так быстро, что тварь, метнувшая было навстречу его руке смоченную клейким раствором красную клешню-хват, в дураках осталась и кусок от Пса получить не смогла.
   И, не оценив ласки, завыла, выбрасывая на стену потоками жёлтую зловонную пену.
   А Пёс, пробежав по потолку, выскочил из застеночного края в коридор.
   И обнаружил, память свою разбудив, что находится где-то на средней площадке того самого дома, куда вбежал прежде, поначалу спасаясь от городского жара, а после остался, чтобы подняться на купол и определить направления для дальнейшего пути.
   И увидел Пёс, что, взбаламученные воем его, обитатели города затопили собой все лестницы, переходы, галереи и площадки дома.
   Быть может, и на улицах их теперь было видимо-невидимо.
   Разбуженный воем город ожил, из пустого и безлюдно стал населённым и до краёв переполненным.
   Город искал Пса. Город шёл на его вой.
   Пространство города разрывалось от хищного истошного многоголосия и пульсации хищной, в бессильной ярости хватающей пустоту толпы оживших монстров.
   Пёс, взобравшись на колонну, замер у края площадки, отмеряя взглядом путь.
   Улыбнулся запрыгавшим в его сторону монстрам и даже вовсе не псиной втянул воздух, издав звонкий поцелуйный звук.
   И потом слетел вниз - и запрыгал стремительно по головам (или тому, что казалось ему головами), прямо по верху толпы прокладывая дорогу на волю.
   Щупальца, клешни, паутинные выросты и жабьи языки изрядно досаждали ему и прикосновения их сбивали темп.
   Оттого Пёс работал быстро когтями, срезая в долю мгновения норовящие схватить его части тел, и, прихватывая на ходу самые аппетитные куски из тех, что подлетали от удара ближе к его рту, бежал прочь из дома, где и без того задержался он свыше всякой меры.
   Вот только флегматичные гимлы оставались в стороне от его маршрута, ибо обходил их Пёс почтительно, помня об обманчивости их медлительного шага и крепости хватки.
   Но вот и выход показался!
   Оторвав на ходу голову какому-то особенно настырному карлику...
   И - тьфу!
   ...выплюнув её на пол (гадость какая! горчит!) выбрался Пёс на слегка охладившуюся за ночь улицу.
   Разодрав в клочья ещё пару зазевавшихся аборигенов, отбежал подальше от здания.
   И, взглянув на купол, обнаружил по золотистому рассветному отблеску длинные полосы, оставленные на куполе скользнувшими по нему когтями.
   По полосам-ориентирам определить направление для бегства из города было вовсе не трудно.
   Думать Пёс пока толком не научился, но воскрешать из памяти картинки и сопоставлять их с картинами текущего бытия умел уже очень даже хорошо.
   Потому вспомнил он, с какой стороны полыхнуло зарево в тот момент, когда срывался он с купола.
   И куда теперь надо бежать.
   - Рр-ры! - добродушно и беззлобно порычал Пёс на фиолетово-бежевую гусеницу, что, посверкав немного пятью своими маленькими глазками, прицепилась было к его ноге, запустив жадный хоботок под кожу.
   Потом оторвал ползучую от ноги, погрозил ей пальцем внушительно и, встряхнув слегка, отпустил.
   Однако же вскоре, почувствовав голод, наклонился, разорвал надвое - и съел.
   Гусеница оказалась сладкой и жирной.
   Сил прибавилось.
   Остаток пути из города Пёс проделал, перемещаясь по стенам. Спускался изредка, для того лишь, чтобы погреть немного ноги и перекусить.
   Но вкусных гусениц больше не было.
   А на исходе из города его едва не схватила голодная гимла.
   - Ы-р-ра! - обругал её Пёс.
   И, прибавив скорости, выскочил из города ледяных стен - в поле.
   Чёрное поле, на дальнем краю которого виден был краешек пылающего леса.