Барон с улицы Вернон. Книга третья. Дуэт Олендорфа

Глава 9

РОССИЯ; ХАРЬКОВ; МАРТ 1912 ГОДА

Харьковский вокзал, который местные называли «железкой», по народному названию железной дороги, был нечто среднее между муравейником, клоповником где постоянно возились нищие, и дорогим залом для торжеств. В этот зал пускали всех кого не лень. Там постоянно было шумно и тесно, и сквозь толпу было порой не пробиться. Это были пассажиры, спешившие, или вовсе не спешившие на паровозы.

Паровозы эти пыхтели, свистели, гудели и увозили этих пассажиров на север, юг, восток и запад.

Тут можно было встретить русских лапотников, малороссийских шароварников, иудейских хасидов, чопорных франтов, солдат, жандармов, офицеров, юнкеров, кисейных барышень и мамочек в окружении дюжины детишек. И постоянный шум и гам, от которого очень скоро раскалывалась голова и мозги переставали думать.

Катя молча наблюдала за тем, как мадам Панула пересчитывала своих сыновей, о чём-то долго рассуждая с Аннушкой. Потом, Амалия Абрамовна посмотрела на Катю, молча ей кивнула и приказала детям грузиться в вагон. Грузчик, тут же затаскивал один за одним саквояжи и узлы, над которыми, явно нервничая стояла мадам Панула.

- Милые соседи? - услышала Катя знакомый голос, обернулась и прямо перед глазами увидела огромный букет роз.

- Владимир? - удивилась она, - Вы пришли меня провожать и принесли… мои любимые розы!

- Я же обещал? - протянул ей розы Маяковский.

- Я так польщена, - покраснела Катя.

- Надеюсь, что через год, тут же, на этом же перроне я Вас встречу, - сказал Маяковский.

- Владимир, очень рад! - показался из вагона Эрик.

- Взаимно, Эрик! - махнул ему Маяковский, - надеюсь, что твоя поездка в Америку принесёт нам всем много пользы!

- Я тоже на это надеюсь, - ответил Эрик, - мечтаю всех вас увидеть в своём синематографе. Это будет революция, Владимир! Вот увидишь!

- Тише, тише, - рассмеялся Маяковский, - не надо такие слова кричать подле жандармов!

- Ой, да ладно, - махнул Эрик, - они все мои будущие зрители!

Он посмотрел на то, как Амалия Абрамовна наконец-то погрузила пожитки в вагон и бросила взгляд на перрон.

- Бедная мадам Панула! - усмехнулся Эрик, - ей придётся терпеть нас в соседнем вагоне, аж до самого Гельсингфорса!

- Да, - так же улыбнувшись, кивнула в ответ Катя, - но её старший сын, Эраст, будет очень рад твоей компании.

Она глянула на Маяковского.

- Мадам Панула, на самом деле очень несчастна. Ей можно посочувствовать, но она сама этого не хочет.

- Почему? - не понял Маяковский.

- Человек упивается своим горем и заставляет других постоянно вспоминать о нём, - ответила Катя, - она как канарейка, просто заливается своим грустным пением и ничего вокруг не замечает. Часто не видит даже того, что для её же детей, есть более важные вещи.

- Канарейкин быт… - усмехнулся Маяковский, посмотрев на Амалию Абрамовну, - мне её даже жаль.

- Такие люди губят и себя и других, - проговорила Катя, так же глянув на Амалию Абрамовну, - мне жаль её деток.

- Понимаю Вас, - кивнул Маяковский, - Вы добрая и чуткая.

Катя посмотрела на него.

- Вы заставляете меня в Вас влюбиться, - улыбнулась она, - и я очень расстроюсь если Вы меня не встретите через год.

- Я тоже, - ответил Маяковский.

Паровоз дал гудок.

Катя зашла в вагон и повернулась к Маяковскому, с улыбкой посмотрев на него.

- Я буду ждать Вас! - махнул Кате рукой Маяковский.

Поезд тронулся…

- Через год! Тут же! Слышите? - прокричала Катя.

Маяковский в начале шёл за вагоном, что-то говоря, крича, глядя на Катю. Потом побежал и остановился только тогда когда закончился перрон.

Катя становилась всё меньше и меньше. Потом он уже не мог разобрать её лица. Потом она растворилась в поезде и он стал маленьким, словно игрушечным и исчез совсем…

Маяковский опустил глаза и почувствовал, что ему хочется плакать…

- Дурак… - проговорил он, - зачем ты отпустил её… Она могла бы уехать с тобой в Москву…