Бег

Размер шрифта: - +

Глава 22.

Я зашла в ванную и включила на полную мощность холодную воду. Дверь закрыла на щеколду и взглянула на себя в зеркало. Все те же черные круги под глазами, только теперь обрамленные еще и красными пятнами по всему лицу. Плакать – это совершенно точно не мое.

Наклонилась к раковине и плеснула в лицо воду. Потом еще немного и еще. Пока окончательно не пришла в себя.

В глазах новой меня застыла усталость. Такая тяжелая, как бывает у человека, прожившего уже много лет и повидавшего все на свете. Но мне всего двадцать и до такого взгляда было еще далеко. Надеюсь, что это пройдет со временем.

Набрала в сложенные чашечкой ладони еще немного воды и плеснула ее в собственное отражение, так что теперь оно расплывалось за легкой пеленой. Оперлась руками в края раковины и склонила голову, глядя на утекающую в сток жидкость.

Марка больше нет. Человека, все время находившегося где-то поблизости больше нет на свете, и мне предлагают спокойно прийти на его похороны через четыре дня, чтобы почтить память, так как я последний общавшийся с ним человек.

Как же все это абсурдно! Не хочу в это верить. Не хочу и не буду.

Сжатый кулак ударился о фаянсовую сантехнику. Кость и мышца в этом месте запульсировали, отозвавшись болью. Лишь бы ничего себе не сломать такими выходками. Однажды я уже умудрилась в отчаянии пнуть стену и заставить тем самым треснуть кость в стопе. Не сильно, но неприятно. Настолько, что еще долго приходилось обходиться без занятий спортом. Максимум, чем я могла заниматься, - это метать что-либо, тренируя тем самым еще один вид легкой атлетики. Хотя заниматься метанием я была не намерена, меня все равно заставляли обучаться этому для общего развития. В общем, звездануть кому-нибудь в голову камень, как это сделал однажды Марк, я тоже сумею.

Спустя еще несколько мгновений я решила взять себя в руки и вернуться обратно в комнату. Мамы и бабушки не было, они, как и раньше в детстве разошлись по своим комнатам, хотя бабушкина уже стала считаться нашей с мамой гостиной и ничем уже не напоминала старую спальню.

Тем лучше. У меня больше не было сил грубить им и ругаться, а общаться с ними, как прежде я пока была не готова.

В моей спальне все так же светила одна лишь настольная лампа, отбрасывающая в стороны свои слабые лучи и образовывающая страшные тени от различных предметов, стоящих на их пути.

В голове сразу возникло воспоминание о том, как я много лет творила по ночам и рисовала разного рода картины, которые не видела даже мама. Почему-то я стеснялась того, что умею рисовать. Мне казалось тогда, что ребята со двора засмеют меня, а после я уже просто получала удовольствие от того, что у меня имеется тайна и знаю о ней только я одна. На уроках изобразительного искусства я специально делала все так, что на меня махали рукой и говорили, что я безнадежна в творчестве. А сама же ночью включала настольную лампу и долгое время рисовала. Я даже однажды купила на сэкономленные деньги книжку для начинающих художников. По ней и училась.

Не думая ни о чем, подошла к столу и открыла ящик, скрывающийся под столешницей. Вообще-то мама считала, что он уже много лет как заклинил и не открывался, в то время, как только мне одной была известна комбинация постукиваний и поворотов столешницы, чтобы потайной ящичек смог отвориться. И я проделала эту махинацию, как и всегда раньше.

Потянула на себя деревянную кромку и увидела на дне аккуратно сложенную стопку своих самых любимых работ. От нелюбимых я сразу же избавлялась, сжигая их во дворе под звучные крики бабушек, которые пытались внять мне и сказать, что огонь не игрушка детям.

На самой вершине горы моего творчества красовался натюрморт. Его я нарисовала уже в сознательном возрасте. Лет этак в тринадцать, когда мои способности уже переходили на новый уровень и линии становились плавнее. За ним я нашла пейзаж из нашего парка. Лавочка и деревья, обрамляющие ее. Только вот собака, справляющая нужду, явно была здесь лишней. Усмехнулась собственной наблюдательности и чувству прекрасного и перелистнула еще одну картину. Портрет. Мальчик с серыми удивленными глазами. За ним еще один, сделанный много позже. Парень лет пятнадцати смотрит куда-то в сторону. А потом снова и снова один и тот же парень в разном возрасте и в разных ракурсах в совершенно разном окружении. То в лесу, то возле моей школы, то переплывает озеро в Тургеневском парке. Тот самый рисунок, который я изображала на полу винного погреба.

Я быстро вытащила всю стопку своих рисунков и разбросала их по полу, осматривая каждый. Все намного серьезнее, чем казалось раньше.

Как же так, Марк?

Поняла, что уснула лежа прямо на полу, я только на следующее утро, когда сквозь сон услышала протяжную трель дверного звонка. Кто-то настойчиво хотел попасть в нашу квартиру. Рука, на которой я пролежала всю ночь, нещадно колола и давала о себе знать всеми силами, так что я тут же поднялась и затрясла ею в воздухе.

- Чьи это рисунки? – раздалось позади меня.

Я даже подпрыгнула от неожиданности и резко обернулась, заметив мать, держащую в руках две моих картины, на которых был изображен все тот же темноволосый мальчик. Это были первый и последний его портреты нарисованные моей рукой. Последний же и лежал поверх всех остальных в столе. Он был сделан в мои пятнадцать, ровно в ту же ночь, когда я шла домой с выпускного и меня чуть было не схватили приспешники Аркадия.

- Мои, - слабым со сна голосом отвечаю, разглядывая листы разного формата и качества в материнских руках.

- Почему я не знала, что ты рисуешь?

- Обычно я делала это по ночам и никому не показывала, - я протерла глаза ладонями.

- Почему везде один и тот же парень? Он мне знаком, - мама отложила в сторону рисунки, что держала до этого и провела ладонью по остальным.

- Подсознание так надо мной пошутило, - ответила я, вскидывая голову к двери. Этот настойчивый звук, кажется, смущал только меня.



Ольга Адилова

Отредактировано: 12.03.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться