Близнецы

Глава 20. Алиса

1

Бежать мне было некуда. Пустые темные улицы мелькали одна за другой, и впервые за долгое время я не ощущала ни малейшего намека на страх. Чего можно бояться теперь? Чего ожидать от этих пустых проулков и аллей, когда все уже случилось?

Старейшины нет. Сгинул и Сказочник вместе с резервацией, в которую я так хотела поверить. Но это уже неважно. После всего, что я вспомнила, едва увидев сестру, резервация превратилась в план «Б». В запасной выход, который можно было использовать, когда я найду маму, вытащу ее из лап Института и вместе с ней убегу. Свои помогут. Даже если и им придется бежать, даже если и нет никакого спасения в этой полумифической резервации, я хотела увидеть других. Других оборотней, хамелеонов или метаморфов — как бы их ни называли. Ведь только они смогут рассказать мне, кто я такая... Мог бы и Сказочник, но теперь уже поздно. Наверное, может и мама, но кормя нас с сестрой капсулами, она дала понять, что для нее наша природа нежелательна. Будь она такой же, как мы, ни о каких лекарствах речи бы не шло. От кого прятаться? От Филиппа? Уж он-то знал, кто мы такие. Просто мама не хотела нас пугать. Не хотела, чтобы мы задавали вопросы и придумывали безумные планы побега. Ведь узнай мы, кто такие — разве усидели бы мы на месте в старом доме посреди пустоши? Мы бы бросились прочь, вон, без маски, на свободу.

Но теперь нет никаких «мы с сестрой», никаких больше близнецов. Разве похожа на меня эта предательница? Нет уж, отныне Анна никакая мне не сестра. Что бы там ни было записано в ДНК, какие бы оправдания она ни придумывала, семья для нее больше не существует. А ведь подозрения зародились во мне давным-давно. Каждое появление Филиппа работало на Институт; каждая его беседа склоняла Анну на его сторону. И как я могла пропускать все знаки  мимо ушей? Как могла смотреть на них сквозь пальцы?

Нет, мной сестра манипулировать не могла. Они рассказали нам про метаморфов в поезде, нам обеим — мы сидели тогда в глубоких, мягких креслах роскошно убранного вагона без окон, и с каждым новым словом женщины, похожей на клювастую канарейку, мне становилось все хуже и хуже. Уже потом я узнала, что обморок, последовавший за пространной лекцией и нашим с сестрой разговором, был не случаен. Анна уже знала ответы на все вопросы, но прилежно и внимательно слушала женщину, затянутую в тесный желтый костюм, пока я косилась на нее с недоумением, страхом и ненавистью. В тот день Анна продолжала притворяться — уж этому она научилась в совершенстве. Тогда, в этом вагоне, обитом шелками и заставленным фарфоровой посудой, Анна уже знала правила игры. Уже понимала, что к чему — Филипп ввел ее в курс дела куда раньше, чем мы познакомились с этой вежливой, стервозно-обходительной канарейкой. Моя сестра договорилась с Институтом еще раньше, чем нас посадили на поезд. Ведь как обожал ее Филипп! Еще бы. Она поднесла нас всех на блюдечке, и про каемочку не забыла — все в лучшем виде и без промедлений.

Мы прятались неумело, и восход начался слишком рано. Вот почему нас так легко засекли в скалах предгорий. А еще — потому, что Анна вышла прямо на дорогу и помахала им рукой. Вот так запросто — взяла и помахала. Мы здесь. Сюда. Готовы сдаться. Я и моя семья, а вот и ее потроха. Берите в комплекте, не прогадаете.

Мы даже не сопротивлялись. Анна — понятное дело, а я — потому, что все еще не верила. Только мама пыталась драться, но ее успокоили. Наверное, она боялась даже больше нас. А все потому, что предала своих трижды: сначала — когда ушла из Института, разругавшись с коллегами, а потом — когда все-таки согласилась работать с Филиппом. Он был единственным, кто придерживался куда более мягких, «гуманных» методов, но и его интересы со временем вышли из берегов. Третьим ее предательством был наш побег: она обманула Филиппа и просто исчезла вместе с нами и тремя рюкзаками нехитрого скарба, который мы смогли унести из старого дома, уснувшего вечным сном посреди гнилой равнины.

Маму они держали в другом вагоне; нас же они не разлучали. Относились к нам одинаково тепло: с улыбками предложили ванну, переодели, дав выбрать из целого гардероба платьев, усадили за стол, полный невероятных блюд, которых мы за свою полуголодную жизнь и представить себе не могли… Казалось, тревога улеглась. Нас не схватили. Нас просто… подхватили. Поймали за руки перед прыжком в обрыв. Спасли. Выбирая между яркими, невиданными фруктами и горячим, ароматным мясом, я уже поверила, что Анна была права. Что все совсем не так, как мне показалось вначале. Нам помогут. Дадут новый дом, переселят в чистый, удобный купол… Я уже всей душой верила, что мама пугалась зря, что Анна и ее странный, необъяснимый поступок — это шаг к чему-то лучшему. Стук колес убаюкивал, а от мягкого света причудливых плафонов, похожих на раковины, перед глазами растекались круги. Бдительность засыпала вместе со мной.

 А потом я поняла, что Анна и вправду нас предала. Она не верила ни в резервацию, ни в то, что от Императора и его Института можно спрятаться. Она просто сдалась, не попытавшись бороться. А зачем? Она выразительно обводила глазами помпезно обставленный вагон, кружилась перед зеркалом, приложив к груди то одно платье, то другое, и все время возвращалась к столу, выбирая на пробу новое лакомство.

— Ты просто на это посмотри, — припевала она. — Вот она, настоящая жизнь. Не то, что прятаться в заплесневевшей лачуге на краю земли и питаться консервами и подачками Филиппа!

— Ты говоришь про наш дом, — отзывалась я. — Лачуга или нет — это наш дом.