Болтун

Размер шрифта: - +

Глава 12

Три года мы с Хильде провели в приюте, а потом нам вернули маму. Я помню, как мы были счастливы, когда увидели ее, всего секунду мы испытывали невероятную легкость, словно ни с кем ничего не произошло.

Знаешь, такое бывает по утрам, когда откроешь глаза, увидишь солнце и подумаешь, что и жизнь не прошла, и ты еще совсем малыш, а мама скоро позовет тебя завтракать. Минуты эти случаются с человеком вне зависимости от того, насколько счастлив он в данный момент и даже вне зависимости от того, насколько легок его жизненный путь.

Просто иногда всем нам хочется оказаться в самом начале пути, когда времени еще много и когда кто-то заботится о тебе и показывает, как сказочен мир, даже если это не всегда правда.

Мы с Хильде испытали ровно это удивительное чувство светлой, нежной легкости, такой приятной, что даже печально.

И только несколько минут спустя мы поняли, что мама совсем другая. Она смотрела на нас все с той же замершей улыбкой, взгляд у нее однако был расфокусирован.

Помню я тогда подумал, что ее выключили. Она стала совсем заводная, движения ее были механическими, лишенными живой плавности. Она беседовала с госпожой Глорией, отвечая ей невпопад, и я понял, что речь заученная.

Госпожа Глория ничего особенного не заметила. Она прожила в нашей стране долго, и в то же время она так и не научилась отличать естественные состояния нашего ума от резких, связанных с внешними влияниями ухудшений.

Мы с Хильде молчали. Нам так хотелось уйти с мамой, мы чувствовали себя участниками заговора, в котором участвовали вместе с мамиными подругами. Наверное, они помогли ей выучить слова.

Мама пила чай с госпожой Глорией. Она то и дело подносила чашку к губам, пила крохотными глотками. Она была как актриса в детском представлении, только символизировала движения: они были гипертрофированные и подробные, но в то же время мама их словно не совершала.

От нее было очень странное ощущение, и в то же время мы не могли на нее насмотреться, такой красивой казалась она нам. Я впервые понял, как любил ее, и сердце мое разрывалось от этой любви и от пожирающей его вины.

В конце концов, госпожа Глория дала ей подписать какие-то бумаги, мама сделала это совершенно механически.

- До свиданья, госпожа Глория, - сказала она. - И спасибо вам за все.

А больше мама так ничего и не сказала. В общем-то, никогда.

Мы возвращались домой. Мама Гюнтера за рулем беспрестанно болтала, пытаясь нас подбодрить, а наша мама смотрела прямо перед собой.

Наш дом поддерживали в неплохом состоянии, и хотя пыли было достаточно, и не все вещи оказались на своих местах, я подумал, что нас не было всего неделю - дом еще сохранял остатки человеческого тепла.

В то же время мне было неприятно оттого, что чужие люди брали наши вещи. Благодарность мешалась во мне с каким-то физиологическим отвращением. Как будто я видел пациента после операции и не мог избавиться от навязчивого представления, что врачи, пытаясь вправить ему кости или зашить раны, копались в его внутренностях.

Мама Гюнтера в тот вечер приготовила нам ужин, а наша мама просто села в кресло перед нашим инопланетным телевизором, включила его и больше не поднималась. Я принес ей тарелку с едой, но она не ела сама. И даже когда я кормил ее, она не обратила на меня взгляд.

Ближе к одиннадцати вечера до меня дошло, наконец, что мамы у нас больше не будет. Осталась оболочка от нее, а человек, которого я любил и которого я предал ушел навсегда.

Дальше мы с тобой пропустим еще шесть лет. Это было тяжелое, монотонное, но спокойное время. Оно не оставило у меня в памяти значимых побед, а так же поражений. Было много хорошего, каких-то простых и удачных дней, человеческого тепла, помощи. Маме не становилось лучше. Она принимала нашу заботу, и это было, в конце концов, иронично. Она была куклой, о которой заботились дети.

Органы опеки не были нами слишком увлечены. Одним из плюсов жизни в Бедламе было то, что в большинстве случаев государство тобой никак не интересовалось, пока ты не выделялся.

Наша безнадежная мама отбыла свое наказание и больше никогда не совершала ничего опасного.

Я работал, теперь по-настоящему. В отличии от принцепса, оказавшегося в схожей ситуации, ради своей семьи мне ни от чего не пришлось отказываться. У меня в любом случае не было возможности учиться дальше, поэтому я прогуливал школу без лишних колебаний.

Хильде, моя Октавия, тогда и начала ненавидеть принцепсов - одержимо, страстно, болезненно для нее самой. Все вещи, что Хильде сказала Марциану, вся ненависть к твоему народу, все это зародилось тогда.

И я знал, как именно. Она ненавидела не принцепсов, а меня. За то, на что я обрек нас, за то, чем все кончилось для мамы. Но в то же время я был ее братом, я был единственным, кто мог позаботиться о ней долгое-долгое время. Она любила меня и была мне благодарна.

И, конечно, она не могла признаться себе в том, что во всем меня винит. Вместо этого она обратила всю силу своей ненависти на тех, ненавидеть кого было легко - на вас.

Ни дня не проходило, чтобы она не мечтала о мести. Она проклинала даже лично тебя и твою сестру, хотя видела вас только в газетах. Не буду приводить здесь выражения, до которых доходило, но общий смысл заключался в расчеловечивающих и унизительных казнях для всей императорской семьи.

Так что, моя Октавия, даже в минуты своей самой жаркой ненависти я был умеренным по сравнению со своей сестрой. И я никогда не забывал, кому на самом деле принадлежит ее ненависть.

Когда мне исполнилось восемнадцать, жить с соседской помощью стало совсем уж бессовестно. Я, по крайней мере, обладая некоторыми представлениями о том, каким образом существует выдающийся человек и его семья, этого себе позволить не мог.

Мы с Хильде рассудили, что разумнее всего будет продать дом и переехать в квартирку где-нибудь в Бедламе, где больше шансов найти работу. Первое время мы сможем жить на вырученные с продажи дома деньги, даже отдать кое-какие долги, а там потихоньку устроимся в большом городе.



Дария Беляева

Отредактировано: 15.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: