Болтун

Размер шрифта: - +

Глава 13

Шоссе уходило вдаль совершенно пустым, и в этом была такая тоска, усугублявшаяся кроме того затуманенной, обрамленной лесом далью. Запах свалки до шоссе еще доносился, однако куда больше снова пахло землей и лесом. Живописный край, подумал я, и тот факт, что это моя родина показался мне несколько отчужденным от меня.

Я и сам от себя был отчужден. Начавшее было свой реванш солнце снова скрылось за набухшими облаками, готовыми пролить дождь. Небо казалось грузным, оно проседало под тяжестью туч.

Я нес Манфреда, закутав его в свой и без того многое переживший пиджак. Он был одет не по погоде и дрожал в том числе от холода.

Закончив свой рассказ, я сказал:

- Продолжение следует.

А она вдруг сказала:

- Я не думала, что у тебя была такая жизнь, Аэций. Я все-таки ничего не знала о том, как могут существовать люди.

- Все оказалось куда менее романтично и композиционно правильно, чем ты представляла?

- Отчасти. Я долгое время полагала, что ты взялся из ниоткуда.

- В этом у нас много общего, я тоже долгое время так думал. Строго говоря, в этой части истории могут быть неточности. Гюнтер, как ты понимаешь, ничего мне не рассказывал о том дне. Но я прочитал материалы своего дела и, согласно характерам людей, тогда меня окружавших, восстановил события более или менее точно.

- Ты вправду не помнишь по-настоящему?

Я задумался. Рассказывая Октавии о себе, я говорил так, как чувствовал. Наверное, это и было воспоминаниями. Ощущения мои имели некоторое своеобразие по сравнению с фантазиями. И хотя их нельзя было так ловко уловить, как делают это люди, находящиеся в ладах со своей памятью, присмотревшись, я мог отличить фотографии от рисунков, выражаясь метафорически.

Это было интересным открытием о себе.

Манфред то ли слушал меня вместе с Октавией, то ли был занят своими мыслями. Взгляд его двигался по шоссе туда и обратно, как машина, за рулем которой человек пытается научиться водить для начала на прямом и пустом пространстве.

В этом сравнении, которое пришло мне в голову, как комическое, оказалось нечто жутковатое. Страх, который испытывал Манфред, заставлял его заново учиться управлять своими чувствами. Я знал это ощущение. Когда боишься подводит все: зрение, слух, осязание, обоняние, даже вкус.

И затем, справившись со страхом, нужно учиться справляться и с оглушающим миром.

Мы с Октавией встали у дороги, и я вдруг почувствовал тревогу, которая оставалась для меня скрытой долгое время. Мы были совсем одни, позади и впереди нас был лес, разделенный лишь полосой пустой дороги.

Мне казалось, что некто наблюдает за нами, но я не мог понять, откуда именно. Может быть, кто-то наблюдал из леса напротив, а может остался в лесу позади. Во всякой стороне, куда я бросал свой взгляд, в первую секунду за деревьями мне чудился силуэт.

Мой ненадежный разум подсказывал мне, что сам мир вибрирует от чьего-то взгляда. Дрожащим казался туман вдалеке, ветки оборачивались напряженными пальцами, вытянувшимися, чтобы через секунду выбить из фортепьяно первый, резкий звук.

Не страх Манфреда охватил меня, но только его эхо. Я видел, что нервничает и Октавия. Она то и дело касалась ладонью макушки Манфреда, гладила, отводила руку, словно бы вспоминала о желании его не беспокоить. Наконец, она поднялась на цыпочки, прошептала мне на ухо:

- Ты ничего особенного не чувствуешь?

Ощущение чьего-то присутствия было намного ярче, чем на свалке. Я чувствовал: здесь был еще кто-то, кроме нас. Я не знал, опасен ли он. Знал только, что он смотрит.

Манфред вдруг заплакал. У него не было слез, организм отказывался тратить драгоценную воду, но выражение его лица и всхлипы казались от этого еще более жалобными.

Мне казалось, что он видит, понимает и чувствует больше нашего. Знание это, впрочем, толкает его разум к той черте, за которой вербально выразить свои переживания уже не представляется возможным.

Манфред знал многое, но не мог сказать. Мы ничего не знали, мы могли говорить, но от этого не было никакого толку.

- Чувствую, - сказал я. - Несколько тревожно. Думаю, пустые дороги в пасмурный день и должны производить такое впечатление.

Они не должны. Но мне хотелось успокоить Октавию и, может быть, Манфреда, если только он слышал меня. Придать всему некоторую видимость разумности. Тем не менее мои волнения нарастали. Я попробовал закрыть глаза, но стало только хуже - ощущение чьего-то взгляда усилилось, а в воображении моем то и дело всплывали хаотичные картинки: дрожавшие числа, искаженные силуэты.

В ушах зашумело, затем шум этот, зародившийся у меня внутри, вдруг перешел во внешний мир. Так что, когда перед нами затормозила машина, я едва не закричал.

Невероятно быстро мы с Октавией и Манфредом оказались внутри. Гудрун в машине была одна. Она сказала:

- Не благодари. Я знаю, ты не любишь суету вокруг твоей персоны.

- Не благодари, - ответил я. - Я знаю, что ты любишь детей.

Она хмыкнула, что было в ее эмоциональной модальности аналогом гомерического хохота. Я, несмотря на остроту, которую можно было счесть удачной, чувствовал себя выключенным из наличной реальности или скорее даже выбитым из нее. Когда взгляд мой уткнулся в боковое зеркало, мне показалось, что позади нас я увидел кого-то, однако машина слишком быстро удалялась, чтобы я мог хоть что-то рассмотреть.

Скорее оно было человекоподобным, однако полностью схожим с людьми не было. Я часто видел, как реальность искажается, однако никогда не сталкивался со странными существами, порожденными то ли неизвестными мне уровнями мироздания, то ли моей фантазией.

Эта иллюзия удивила меня и испугала еще больше.

Гудрун сказала:

- Как мальчишка?

- Он не говорит, - ответила Октавия. - Но никаких ранений у него нет. У вас есть еще вода? Он сильно обезвожен.



Дария Беляева

Отредактировано: 15.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: