Болтун

Размер шрифта: - +

Глава 14

С Бертхольдом случилось тогда столь многое, что осмыслить это оказалось невероятно сложным делом.

У меня была жизнь, которую я любил, работа, которая мне нравилась. У меня были друзья, у меня были сестра и мать, о которых я должен был заботиться.

В один день, буквально, я оказался всего этого лишен и от всего этого свободен. Я вошел в пустоту.

Первый месяц я не помню совсем, даже в том странном смысле, который я вкладываю в определение "память". Когда я пытаюсь подумать о том времени, меня накрывает темнотой и в ней, как под душным одеялом, тяжело дышать и все слышно лишь очень отдаленно.

Я много, много спал, а когда просыпался, то был уже уставшим. Я не слушал разговоров, не знакомился с людьми вокруг, не пытался подумать о том, что происходит со мной.

Не знаю, было ли дело в лекарствах (хотя, конечно, лекарство - весьма условное обозначение для транквилизаторов, которые делали нас тихими, а не здоровыми), то ли за годы, проведенные в темпе, чьей дикости я даже не замечал, я и вправду очень устал.

Мне не хотелось ничего. Я ощущал себя мертвым или почти мертвым. Вторым моим любимым занятием после сна стал просмотр потолка. Мир вокруг потерял всякую устойчивость - впервые он деформировался полностью. За этот месяц я ни разу не сменил комнату, но она изменялась сама по себе - эпоха наслаивалась на эпоху, новизна сменялась разрушением. Белые обои прямо на моих глазах становились полосами ткани, затем на них распускались цветы. Вот я был дома, а вот я был в каком-то музее начала прошлого века.

Низкие потолки росли, люстра спускалась вниз, превращаясь во вьющееся растение, пытавшееся ухватить меня, как нечто вполне разумное.

Я совсем потерял контроль над миром, и он изменялся каждую секунду, иногда прежде, чем я успевал его рассмотреть. Текучая субстанция, из которой состояло абсолютно все, отражала мои настроения и страхи, такие беспорядочные, что на меня накатывала тошнота при попытке рассмотреть их поближе.

Они были словно насекомые. Большие жуки с жуткими, узкими сочленениями подвижных лапок, вертлявые, избегающие меня.

Пришло время, когда я начал пытаться их поймать. Я видел свои мысли, Октавия. Думаю, дело было, абсолютно точно, не в лекарствах. Произошедшее оказало на меня воздействие, и стресс этот вызвал к жизни множество последствий. Мои мысли были драгоценными камнями и конфетами с длинными лапками насекомых. Яркие, вкусно пахнущие, они сбегали под кровать и пролазили в щели в стенах, в мышиные норы.

Я должен был собирать их, потому что это они, мои мысли, влетая в сосуды, расположенные в стенах, давали миру пульсировать.

Как ты понимаешь, начался долгий период моей дезорганизации. Сознание было спутанным, но агрессивен я не был. Людей вокруг не отличал от предметов и не проявлял к ним интереса.

Все, что я описываю сейчас, начало приходить из небытия, в котором я находился, из голодной пустоты, угрожавшей съесть меня самого, после электрошока.

И, надо признать, все же это было лучше, чем ощущение того, что меня не существует. Я медленно исчезал, но не исчез. Появившись снова, я был суматошным, суетливым, пытался поймать свои мысли и запихнуть их себе в голову.

Каждый четверг приходили люди, которых я считал сходными по своей природе с лампами под потолком, с дверями и подушками. Они вели меня в кабинет, где все, как они говорили, было совсем не больно.

Я плохо помню сами моменты лечения, что, скорее всего, объясняется физиологически, а вовсе не моими бесконечными страданиями.

Это было странное время, моя Октавия. Я не знаю, как все поломалось во мне и каким образом исправилось, мне до сих пор кажется, что произошедшее было просто чередой случайностей.

В какой-то момент карамелек с прозрачными крыльями и острыми лапками, длинноногих аметистов, полосатых, как носки, пиявок, пульсирующих в стенах вен, стало меньше, тогда внимание мое обратилось во внешний мир.

Сначала я понял разницу между собой и другими, которых приводят лечить током. Многие, в отличии от меня, были в смирительных рубашках, некоторые в чем-то вроде намордников, кое-кто в ошейниках, к которым были пристегнуты палки или ремни, на которых их и вели.

Унизительный, расчеловечивающий вид - дрессированные животные в цирке. Было в этом и нечто от сексуальной игры, основанной на боли, власти и подчинении.

Люди, считавшиеся здесь буйными, действительно представляли опасность для общества, безотносительно политики. Это то, о чем нужно говорить. Некоторые из нас могут быть опасны, некоторые из нас нуждаются в надзоре. Но это не повод обращаться с ними, как с животными. Мир полон сложных вопросов - как поступать с убийцами, не отвечавшими за свои действия, что с ними делать, каким образом они должны жить и должны ли?

За мою, относительно долгую и насыщенную жизнь, у меня сложилась только половина ответа, и состояла она из отрицания. Не так, не подобным образом, не используя такие методы.

Нет, нет, нет.

Затем, после того, как я понял, что в нашем крыле люди делятся на буйных и относительно способных себя контролировать, я догадался, что это лишь перевалочный пункт. Дурдом напоминал мне большую фабрику, где нас сортировали, чтобы затем переработать, словно мы были металлоломом.

Отчасти все обстояло именно так. Сломанные детали, выскочившие шестеренки, не сумевшие удержаться на месте гвозди - технические сравнения подходили как нельзя лучше. Мы вылетели из системы, мы не входили даже в ее маргинальные круги, вроде тех, в которых я вращался последние пару лет.

Нас просто больше не существовало.

Это был завод по переработке сломанных людей в кое-как функционирующие детали этого же завода. Мы были частью промышленности, на наше содержание взаперти принцепсами выделялись деньги, и никому было невыгодно нас отпускать.

Мы врастали в это место. Многие не покидали его никогда.



Дария Беляева

Отредактировано: 15.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: