Болтун

Размер шрифта: - +

Глава 15

Гудрун села в машину где-то на середине моего рассказа, и мы не спеша выехали на шоссе по разбитой дороге. Раньше в Бедламе машина с собой особенных выгод не несла - нужно было преодолеть сопротивление дорог, которых к тому же не хватало для свободного перемещения. Теперь их было больше, и хотя многие из них оставляли желать лучшего, а бездорожье все же оставалось частью нашей культуры, кое-чего в этом отношении добиться удалось.

Гудрун сжимала в зубах сигарету, изредка поглядывала на меня. Ее морщинистые, желтые от никотина пальцы долгое время не могли расстаться с окурком, затем она выбрасывала его с отвращением. Ей хотелось что-то мне сказать, однако она меня не перебивала.

Только один раз, когда Гудрун только села в машину, она передала нам с Октавией два картонных стаканчика с кофе и коробку с пончиками, покрытыми розовой, голубой и зеленой глазурью.

Так я понял, что ехать нам долго, потому что иначе Гудрун ни за что не озаботилась бы едой. Когда я закончил, она дожевывала пончик с ежевичным джемом, запивала его кофе без сахара и молока.

Лес обступал шоссе, и мы неслись навстречу красно-оранжевому закату. Октавия давным-давно и с удовольствием разделалась со своими пончиками, так что я даже не успел сказать ей, что тот, который с голубой глазурью и ванильной начинкой - самый вкусный. Я взял один из двух пончиков, мне причитавшихся, откусил и запил крепким, без поблажек, кофе.

Гудрун сказала:

- А я эту историю не слышала. Я, честно говоря, ни одной истории от тебя не слышала.

- Тогда вечером тебя ждет второй акт. Все равно, что коллекционный том комикса, который нигде больше не достать, правда?

- Вот почему ты спрашивал все про наше детство и войну? - спросила она. Слова "детство" и "война" были произнесены так по-разному, что можно было почувствовать, какой болью обжигает одно из них, и как другое утешает сердце.

- Да, - сказал я. - Хотел исполнить смертельный номер - осмысление собственной биографии. Получилось интересно?

- Без сомнения, увлекает. Хотя я бы на твоем месте добавила действия.

- Затянуто?

Она хмыкнула. Октавия молчала. Кофе ее давно закончился, но она делала вид, что все еще его пьет. Она чувствовала, как относится к ней Гудрун и, наверное, больше всего на свете Октавии хотелось стать незаметной.

Я сказал:

- Так как твой поход против лени и несправедливости?

- Успешен, - сказала Гудрун и тут же нахмурилась. Она достала из бардачка новую пачку сигарет, сорвала с нее пленку, преувеличенно долго пыталась отделаться от нее, запихнув обратно в бардачок. Ей явно не хотелось о чем-то говорить, и она последовала за своими желаниями.

- Расскажу дома, Бертхольд, - сказала она со вздохом, не дожидаясь моего вопроса. - Потерпишь?

- Ради тебя - все, что угодно.

Есть особый род отчуждения между старыми друзьями, давно не видевшими друг друга. Когда интересно все и сразу, но вовсе непонятно, с чего начать, и кажется, что время остановилось с момента вашей последней встречи, а на самом деле оно шло, и с этим нужно как-то смириться.

Некоторое время мы с Гудрун выспрашивали друг у друга о том, как мы живем. Вопросы были, как пули - частые и бьющие в цель. Я обнимал Октавию, а она смотрела в окно. Будь я на ее месте, ей стало бы чудовищно неловко, но я считал, что лучше всего будет оставить ее в покое, а не пытаться завязать разговор так, чтобы ей пришлось в нем участвовать.

Этикет, в конце концов, хоть и создан для сохранения душевного комфорта, никогда не заменит сладкого ощущения неприсутствия и возможности в любой момент раствориться. Я знал и любил эти моменты, и понимал, что Октавия их тоже ценит. Физическое присутствие вовсе не означает, что тебе совершенно необходимо быть именно в этом месте и именно в это время. Человек, слава моему богу, обладает мобильностью сознания. Способность переместиться куда угодно в любой удобный момент, пожалуй, самый милосердный продукт эволюции нашего мозга.

Закат окончательно раскрыл свою красную пасть, и солнце рухнуло в нее, исчезло. Дождь прошел, и вечер оказался теплый, свежий, пахнущий хвоей. Гудрун и Гюнтер жили не так далеко от столицы, хотя и несколько с другой стороны, чем мы, так что нам пришлось объехать Бедлам. Мелькнули и исчезли пятиэтажные дома, связанные лесом, и я подумал, что все пришло в еще большее запустение, чем когда я этот мир покидал. Я хотел этого, и в то же время я жалел мою страну. Я не знал, возможно ли будет сохранить ее в том виде, в котором я любил ее когда-то.

Но знал, что лучше всего будет никого, ни к чему не принуждать. Если люди хотят покинуть Бедлам, что ж, однажды я тоже хотел.

Дом Гудрун располагался в одном из пригородов до сих пор вполне здравствующих. Неподалеку функционировал вполне исправно, как молодое сердце, целлюлозно-бумажный завод, дававший людям стабильный доход, и уезжать отсюда никто особенно не спешил.

Днем над домом Гудрун всегда самым ироничным образом вздымались тяжелые, темные облака дыма, исходящие из далеких труб, но благодаря ошибкам восприятия перспективы развевавшиеся будто над ее крышей. Я шутил, что это ее плохое настроение. Хотя на самом деле это была не совсем моя шутка - так бы пошутила Сельма.

Теперь кому-то приходилось делать это за нее.

Дом был неухоженный, мрачный, как и его обладательница. Уродливые останки клумб, которые при предыдущих владельцах процветали, чередовались с заржавевшими садовыми зайками, которых у Гудрун не хватало желания выбросить.

В отличии от дома Адельхейд и Манфреда, жилище Гудрун не производило впечатления свалки, потому что оно не производило никакого вовсе - это был дом, единственным свойством которого было безразличие к нему хозяев. Он был как нелюбимый ребенок - грустный и с большим потенциалом к саморазрушению. Октавия, я видел, поджала губы - такие места вызывали у нее брезгливость. Я же знал, что Гудрун просто не мыслила категориями уюта. Мир в целом, в любом его уголке, представлял для нее такое же неприветливое место, каким мне казался ее дом, и даже во дворце она чувствовала бы себя так, как Октавия в ее холодном, запущенном дворе.



Дария Беляева

Отредактировано: 15.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: