Болтун

Размер шрифта: - +

Глава 17

Некоторое время после того, как я закончил свой рассказ, все ждали продолжения, и мне пришлось добавить:

- Открытый конец.

- Это дурной тон для плохого рассказчика и очень сложный прием для хорошего, - сказала Гудрун.

- А к каким рассказчикам ты меня относишь? - спросил я с интересом. Гюнтер все еще смотрел в окно. По каким-то неуловимым приметам, которые я не мог вербализировать, я чувствовал, что он внимательно меня слушал.

А Октавия просто коснулась теплыми губами моей щеки, с нежностью и любовью, которых я втайне желал, рассказывая ей все это.

От кофе в чашке остался только ржавый налет, и лепешки кончились. Решено было собираться спать, с тем чтобы хорошенько отдохнуть для завтрашнего путешествия обратно, в сердце страшного, в происшествие, случившееся с Манфредом.

Я позвонил Марте и Адлару, предупредил их о нашем отъезде, чтобы они не волновались, и еще раз попросил лишний раз не вписывать тему нашего наличия в Бедламе в свои повседневные коммуникации.

А потом случилось то, чего я и ожидал. Пока Октавия смывала с себя прошедший день в душе, мы с Гюнтером перетаскивали из чего-то вроде гигантской кладовки вещи, чтобы превратить ее в гостевую. За коробками, не тронутыми со времени переезда Гудрун, скрылась даже кровать. У всего здесь был пыльный запах нежилого, почти приятный, прохладный аромат забытых вещей.

Коробки так и не были распакованы.

- Это все хлам, - сказала Гудрун. - Надо бы выбросить. Может выбросишь?

- Ты маскируешь лень за гостеприимством.

- Даже не пытаюсь.

Открывшаяся после исчезновения коробок комната показалась мне почти уютной. Маленькая, нетронутая после расставания с предыдущими хозяевами, и оттого старомодная комнатка с прозрачными, как невестина фата, занавесками и большим шкафом с блестящими ручками в форме цветочных бутонов.

Я был уверен, что эта комната понравится Октавии. По крайней мере, больше, чем подвал, в котором мы провели предыдущую ночь.

Когда Октавия, наконец, покинула душ, я сменил ее и провел под струями горячей воды довольно много времени, рассматривая живописные пятна ржавчины, окружившие пасть сливного отверстия. Кафель кое-где дал трещины, но даже потеряв свою целостность, сохранял некоторое очарование, в основном благодаря маленьким цветам, оживлявшим его белизну.

Я был рад увидеть моих друзей, и настроение мое поднялось, а когда я, чистый и этим довольный, вышел из душа, я понял, что наступила настоящая ночь, когда все разошлись, и уединение с прохладой дают отстояться дневным впечатлениям, приводят мысли в порядок.

Дом сохранял тишину, пока я стоял на месте, но каждый мой шаг откликался нежным поскрипыванием половиц. За окном поднялся ветер, и я подумал, что же ты за май такой, а?

Октавия лежала на кровати и что-то записывала. Она прикусила губу, на лице ее замерло сосредоточенное, вдохновленное выражение. Я сел рядом, заглянул через ее плечо.

- Что ты пишешь?

- Свои впечатления. Потом я соберу их социокультурный проект. Может быть, это будет роман. Или монография.

Я скользнул взглядом по строчкам, а потом она передала блокнот мне в руки.

О доме было написано очень метко: застарелая, пыльная горечь, сублимированная тоска и драма. Я с интересом прочитал о том, как увидела сегодняшний день она - у нее осталось много сложно оформленных мыслей и много трагической красоты леса, который вскоре все здесь поглотит.

- Я бы хотел, чтобы ты продолжала это писать. По-моему, получается очень красиво. У всего этого есть ритм. Выходит что-то вроде песни.

Я водил пальцем по строчкам, впитывая то, что она чувствовала, когда давала им появиться на свет. В написанном ей была свобода и откровенность, которых никогда не было в ней самой, это была отчужденная от нее часть, которую я любил, как в прошлом любили отсеченные локоны или отданные украшения люди, расстававшиеся навек.

- Тебе вправду нравится?

- Это то, что я хотел бы прочитать.

Она обняла меня. На Октавии была старая ночная рубашка Гудрун, узкая ей в груди и наделенная некоторым количеством заплаток. Выглядело так, словно дешевая ткань причиняет ее телу некоторые физические страдания. И я подумал, смогла бы она быть со мной, если бы я был никем?

Ответ у меня был, и оттого я любил ее еще сильнее. Октавия обняла меня и поцеловала в лоб. Я вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, который не может ошибиться так, что его перестанут любить.

Она сказала:

- Ты очень сильный. Ты ведь знаешь, что я так считаю? Я уважаю тебя еще больше оттого, что ты рассказываешь.

- Я намного менее потрясающий, чем многие обо мне думают. И доля везения в моей жизни выше, чем доля бескомпромиссной борьбы.

Из мальчишки, печального и испуганного, скрывающегося за фантазиями о всемогуществе, я вдруг стал кем-то счастливее и проще. Безымянный кто-то, у кого еще нет никаких проблем, а оттого нет имени.

Мы легли в кровать, и Октавия выключила свет. Она обнимала меня и гладила. У нее были нежные руки. Иногда она целовала меня в висок, и я закрывал глаза, чувствуя, как окружающий мир кружится, качается, словно это был большой корабль посреди, наконец-то, спокойного моря.

- Ты справился с трудностями, которых я и представить себе не могла, ты остался человеком и никогда не сдавался. Я рада, что знаю тебя.

Я чувствовал ее безусловную любовь, желание помочь мне, это была волна запредельного тепла, которую она не смогла бы выразить в словах, а я не смог бы воспринять, услышав. Мне было абсолютно спокойно, словно бы я ни в чем и никогда больше не буду нуждаться.

Неутолимый голод стал любовью, и я больше не чувствовал в себе хищничества, зубастой пасти, поглощающей меня, когда больше есть было нечего. Я дремал, ощущая ее прикосновения, и чувствовал, как уходит боль, которой было много лет. Я был свободен оттого, что она любила меня. В конце концов, мысли стали путаться, и теплота превращалась в темноту сна.



Дария Беляева

Отредактировано: 15.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: