Болван

Ночь

Алина посреди ночи встала с постели. Щелкнув зажигалкой, взглянула на часы. Полвторого. Быстро натянула майку и шорты. Нашарила спрятанные под кроватью сандалии.
На всякий случай, хоть и ни на секунду не верила, что кто-то может зайти, сунула под одеяло скомканный халат и баскетбольный мяч.
Ступая по-кошачьи, подошла к открытому окну, перекинула ногу и с привычной ловкостью махнула из спальни в темные заросли рябины и облепихи. Июльская ночь окатила тело доброй прохладой. Повсюду звенели кузнечики. 
Перелезать через высокий забор было трудно, да и незачем. Алина поспешила в другой конец участка, отделенный от соседей низенькой соседской оградкой. Через такую даже болонка перепрыгнет.
Мокрая трава щекотала стопы. Не прошло и минуты, как она уже стояла посреди сумрачной пустынной улицы, под чернильно-синей чашей неба. Звезд почти не было. Полная луна точно в сизую шаль, куталась в тонкие облака, подмигивая из-за них.
Счастливо вдохнув напоенный свежестью и ароматами ночи воздух, чувствуя барабанный бой в груди, Алина побежала в сторону главной улицы на своих быстрых, сильных ногах.
Многие по ошибке принимали ее за спортсменку. Алина никогда всерьез не занималась спортом, ела что хотела, покуривала. Атлетичная фигура досталась ей даром от щедрого небесного скульптора.
Алине нравилось бегать в ночи. Ночь была просторнее, необъятнее и глубже, чем день, фальшивый и угловатый. Темнота страшила только в стенах и коридорах. 
«В этих мертвых пещерах, придуманных людьми!»
Она добежала до магазинчика и стала ждать, то и дело отгоняя комаров.
Через пять, шесть или семь минут вдали зажегся огонек и послышался знакомый рокот мопеда.
Олег несся к своей подруге, задорно сигналя в ритме какой-то дурацкой мелодии, трясясь и подскакивая на колдобинах.
– С полнолунием, ведьма!
– Привет! – Алина потрепала его короткую стрижку и села сзади.
– Куда прикажете?
– К речке!
Самодельный мопед рявкнул что было сил, точно изображая из себя грозный мотоцикл. 
Они погнали сквозь шепчущий в уши ветер, сквозь призрачный свет луны, серебрящий мглистую бесконечность дороги.
Она держалась за его крутые плечи, откидывалась назад, чувствуя, как волосы подобно знамени весело развеваются на ветру.
Как в ускоренном кино промелькнули мимо сторожка, шлагбаум и заброшенный ангар. Дорога понесла вниз под гору в совершенно черную кромешную тьму, в которую Алина иногда падала во сне. Ей хотелось поверить, что они никуда не едут, что просто висят над какой-то вечной, неизбывной бездной. Над черной дырой, у которой нет ни пределов, ни конца.
Мопед остановился, круто завернув на луг. Алина уселась в высокую, стрекочущую траву и потянула к себе Олега. Они поцеловались.
Луна снова вышла из-за облаков, и в ее сиянии голубоватые лица друг друга показались им непривычными и до странности красивыми.
Далеко в руинах церкви плясали огненные блики, и хрипло надрывалась гитара.
– …Убитых пе-есен. Да мне нечего терять. Мир так те-есен. Дай-ка, брат, тебя обнять, – тихо начала подпевать Алина.
Он обнял ее и прижал к себе, касаясь небритой щекой.
– Хочешь, пойдем к ним?
– Не-е! Надоели. Каждую ночь одно и то же.
– Просто заглянем.
– Не хочу. Давай посидим здесь. А потом на реку… Или на кладбище!
– Ох ты! Какая храбрая!
– С тобой да. Есть курить?
Он вынул коробку сигарет, и во тьме ожили два оранжевых светлячка.
– Скучал по мне?
– Еще бы! Целых пять ночей не виделись.
– Трудно от предков сбежать, – соврала Алина. – Чуют, что-то не так, заставляют спать на втором этаже. А там, как начнешь спускаться по лестнице – треск по всему дому. Демаскирует.
– Съезжала бы ты от них.
– Хе-хе, легко сказать! Ты сам до сих пор с отцом живешь.
– Батя больной и пьет, загнется без меня. А ты-то свободная.
– Ну свободная и что? За квартиру, за еду, за универ – все деньги, деньги, деньги! А я убиваться ночью в аптеке не хочу.
Она резко затянулась и выпустила кучерявую струю дыма в темное небо.
– Лучше сам переезжай, как сможешь. Я буду ждать.
– Да уж… как сможешь… Если только мамка к нему вернется.
– Не грусти. Может, тебе спеть чего-нибудь из моего?
– У тебя ж гитары нет.
– И че?
Алина обхватила руками воображаемую гитару и ударила по невидимым струнам. Ее переливающийся грудной голос воспарил над спящим лугом:

Эта реальность решила меня убить.
Я это знаю, я чувствую это кожей.
Кто-то решил меня, видимо, в землю вдавить.
Кто-то решил надо мной поглумиться, похоже.

Кто он, не знаю, но знаю я только одно:
В жизни подобной фальшивой игры не увидишь.
Все это словно в дешевом, чернушном кино
Или в романе, который, закрыв, ненавидишь.

Слишком бесчестно, 
Пошло и дурно,
Слишком гротескно, 
Карикатурно.

Все что любил я, все, во что верил, чем жил
Было насмешливо превращено в мертвечину.
Сколько потребует жизнь предстоящая сил?
Сколько еще мне терпеть, да и есть ли причина?

Мир изменился, будто на голову встал,
Черное белым, а белое черным предстало.
Мне двадцать лет, а мне кажется, я уже стар.
Сила жестокая душу вытягивать стала.

Я лишь начало 
Жизни увидел,
Слишком уж мало 
Сделал, увы, дел.

Если мне все же не повезло,
Буду я жить Властелину назло.
 
– Ни фига себе! Ну ты… Цветаева! А почему вся песня в мужском роде?
– Я писала ее во время депрессии, не спрашивай. Наверно мое мужское «я» как-то жестче выражает переживания.
– У меня была девчонка в школе. Тоже писала стихи от лица мужчины. Причем не просто мужчины, а выдуманного поэта, который якобы жил двести лет назад и даже стрелялся с Пушкиным. Странные вы, барышни… 
– Это вы, юноши, слишком простые.
– Спой еще что-нибудь.
– Погоди, надо отдохнуть. Я че-то полностью выгорела.
В это время в темноте послышались медленные шелестящие шаги. Кто-то неспешно приближался к ним по лугу.
– Ну-ка… – Олег стал подниматься, на всякий случай вынимая из джинсов карманный нож.
Темная, сутулая фигура с палкой-посохом в руке остановилась и многозначительно покивала головой.
Это был дядя Петя. Сухой, заросший, полубезумный житель одной из дач, ушедший в себя, после того как его сына сбил поезд. Он почти круглый год жил на даче один, без электричества и газа. Никогда ни с кем не общался. Из всех дел жизни, продолжавших связывать его с реальностью, у дяди Пети оставался только огород. 
Иногда в сумерках поздние водители видели его в сером дождевике, бродившим по полям за несколько километров от дома. Он был вполне безобиден. Хотя наверняка этого, конечно, никто не знал. Его ночные странствия давали мнительным бабам почву для самых гадких слухов и подозрений.
– Что сидите-то? – спросил он угрюмым голосом.
Олег пожал плечами.
– Все спят, а вы тут поете! Идите домой!
– Мы сидим в поле и никому не мешаем, – улыбнулась Алина.
– Знаете, кто тут ходит?
– Волки? – ухмыльнулся Олег.
– Волки… Если б только волки! Чертовщина бродит, бродит, бродит… дымом черным стелется… Вон! – старик вытянул руку с кривым, заскорузлым пальцем в направлении реки. – Во-он оттуда… п-поползет!
– Кто поползет?
Дядя Петя хотел что-то ответить, но лишь захлопал челюстью и раздраженно затрясся от непонятливости молодых.
– Кто, кто! Идите, идите! Домой… Нечего тут!
Он повернулся и остервенело заколдыбал прочь, размахивая палкой.
– Может, он крокодила-людоеда имел в виду? Как в американском фильме? – пошутил Олег, когда шаги стихли.
– Жалко его, – прошептала Алина.
Им обоим стало не по себе. Свидание было основательно подпорчено.
– Пошли на реку! – весело предложила вдруг Алина, сбросив оцепенение. – Купаться.
– Голышом?
– Нет, блин, в аквалангах!
И они пошли.
Она ощущала единство каждым миллиметром кожи. Ее талия скользила в его объятиях. Вода разбегалась и накатывала волнами, которые почему-то казались жаркими. Она видела то его глаза, то необычайно яркий, вертящийся лунный диск над головой. Остальное перестало существовать.
Он покрывал ее поцелуями, стремясь осмыслить прикосновениями каждый изгиб великолепного тела возлюбленной.
Алина, забыв себя, беззастенчиво хохотала в ночи.