Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Каинова Печать. Часть Шестьдесят Пятая.

Промозглый зимний день клонился к вечеру. За окном шел затяжной, унылый дождь. Лило уже третьи сутки подряд и, казалось, скоро весь Рим скроется под толщей темной, студеной воды. Но во дворце кардинала Валенсийского, под сводами величественной хозяйской спальни, было жарче, чем в самый знойный летний час.
 
Меж неплотно задернутых портьер проникает синеватый свет, отражаясь холодным отблеском на разгоряченной до предела коже Урсулы. На ее влажных от поцелуев губах блуждает улыбка, в то время как золотистые брови страдальчески изогнуты. Русалочьи глаза, обычно прохладные и манящие, горят сладострастием, тонкие руки покорно заведены за голову на пышную подушку, а ломкие запястья подрагивают в его твердом захвате. Она вся в его власти, податливая, словно плавящийся воск. Судорожный ритм бедер, безумный танец сплетающихся ног, дыхания смешиваются, губы жадно ловят губы, на языке проступает острый вкус пьянящего блаженства.         

- Боже мой, - шепчет Урсула в полузабытьи. - Ты даришь мне надежду…

Он притормаживает сладкую пытку, замирает на полпути и находит ее затуманенный наслаждением взгляд.     

- Надежду на что? - Чезаре отпускает ее запястья и приподнимается на локтях, любуясь ее мерцающей от испарины кожей, часто вздымающейся упругой грудью, мелко подрагивающими горошинами сосков.

- На такие дни, - ее голос слабеет, - на встречи с тобой.

Чезаре опускается к ее лицу, охватывает влажные, пунцовые щеки. Они горят, будто в лихорадке. Он вновь начинает движение внутри нее, плавно, медленно, так, что от нетерпения она закусывает губу и на мгновение прикрывает глаза, а у него самого перехватывает дыхание от предвкушения. Сейчас, как никогда, его подмывает рассказать ей всю правду. 
Ты свободна, Урсула. И это я освободил тебя. Ты - моя, и ничья больше.

- А если они будут даны тебе? - хрипло произносит Чезаре, резко приподнявшись на вытянутых руках. Все мышцы его скованы мучительной негой. Она тянется к нему, проводит горячими ладонями по крепким плечам, горлу, скользит по груди вниз к напряженному животу. Стыдливо отводит взгляд оттуда, где их тела сливаются воедино.

- Молю, не позволяй мне надеяться, - Урсула порывисто вдыхает и притягивает Чезаре к себе, льнет к нему всем телом, извивается под ним, точно змея.

Слова гаснут на языке. Ее хрупкость, тонкость, ее смирение и природная застенчивость рождает в нем неосознанную грубость, даже дикость. Он подминает ее под себя, властно накрывает приоткрытый мягкий рот алчным поцелуем и отпускает на волю чудовищный порыв. Гулкую тишину дома нарушают сдавленные стоны Урсулы, а за окном шумит бесконечный ливень. Она вновь закидывает руки за голову и сжимает кулаки, будто ей и впрямь больно, но на искусанных губах блуждает рассеянная, сладостная улыбка. Минута, другая, и его пронзает запоздалое удовольствие. Знакомая мощная волна смывает все на своем пути: мысли, сомнения, воспоминания и сожаления. На короткий, пронзительный миг кажется, что лучше, чем сейчас, уже не будет никогда.    
 
Всполохи догорающего камина выхватывали изящные линии ее силуэта, пока Урсула не спеша собирала длинные медовые волосы в тугую косу, сидя перед зеркалом. Она являлась с утра, с первыми лучами позднего зимнего солнца, и уходила к вечеру, ни разу не оставшись у Чезаре на ночь. Баронесса опасалась, что стоит ей пренебречь этим правилом, слуги доложат супругу, и тогда ей не найти оправдания.
Сквозь тонкий шелк сорочки проглядывалась молочно-белая кожа, а в движениях хрупких плеч и гибкой спины сквозила знакомая ему до боли кошачья грация, совсем как у Лукреции. 
Совсем как у Лукреции... 
Как же Чезаре скучал по сестре. Он ждал весточки из Пезаро со дня на день, но дороги размыло дождем, и посыльные запаздывали.   

- Моего мужа нет уже третью неделю, - проговорила Урсула задумчиво и оглянулась. Наваждение рассеялось. Он со вздохом потянулся на смятых простынях и, сложив руки в замок за головой, отозвался:

- Ты ведь сказала, он уехал в Остию, - он усмехнулся. - Разве там нет женщин?

Она скользнула взглядом по его обнаженному телу и в смущении опустила голову.

- Ты так легко говоришь об этом, Чезаре Борджиа, - от ее слов повеяло холодом. Только что она, позабыв всякий стыд, извивалась под ним от наслаждения и вот снова вернулась в свою ракушку, прячется за привычной уже маской неверной жены. Урсула нервно сплела тонкие пальцы, потеребила только что надетое обручальное кольцо. - Я начинаю бояться.

- Чего же? - изумился Чезаре. Он поднялся и сел на постели.  

- Последствий своих чувств, - она вскинула глаза к потолку и вздохнула. Ему вновь нестерпимо захотелось выложить всю правду, как есть. Невозможно спокойно смотреть на эти муки совести, зная истинное положение дел. Но Чезаре не был уверен, что она благосклонно примет подобное признание. Он смутно ощущал, что в душе этой женщины есть скрытые для его понимания пределы, те закоулки и глухие тупики, которые чужды ему по самой своей сути.  
Ничего, со временем он научится ее понимать. У них впереди целая жизнь. Он встал с кровати и, как был, совершенно голый и босой, приблизился к Урсуле. Она вновь прятала глаза, но Чезаре, мягко коснувшись точеного подбородка, заставил ее поднять голову.  

- Ты не благодарна за время, что мы провели вместе? - спросил он, ласково скользнув пальцами по бархатистой щеке.   

- Кого благодарить? - прошептала она, на глазах теряя прежнюю стойкость. Он опустился перед ней на колени, неторопливо прошелся вдоль упругих бедер поверх прохладного шелка сорочки:  

- Луну, Венеру… - он огладил стройные щиколотки, стиснул крепкие голени, прильнул щекой к круглому колену и добавил: - Господа, осмелюсь сказать.

- Разве в эту минуту он не смотрит на нас? - прошептала Урсула, завороженно отслеживая каждое его движение и еле дыша. Чезаре резко встал, подхватил ее за талию и приподнял вверх, словно в танце, и, окинув взглядом, полным восхищения, произнес: