Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Семейный ужин. Часть Шестьдесят Восьмая.

Это было в прошлый июнь. Солнце нещадно жгло кожу, а на сердце Чезаре скребли злые кошки: Лукреция покидала дом в сопровождении новоявленного мужа. Она улыбалась сквозь слезы и махала рукой на прощанье. Ее супруг, без всякого выражения на лице вскидывал ладонь в знак надлежащего почтения. Мерзкий недоносок. Он увозил ее... Лукреция, с вымученной улыбкой на бледных губах все махала, пока пышная кавалькада не скрылась из виду за пригорком. Самодовольный Сфорца украл ее из Рима. Он украл у Чезаре само солнце. 

В эти месяцы разлуки стоило прикрыть веки, и в темноте перед внутренним взором моментально возникал заветный образ. В самых мельчайших деталях он помнил каждую черточку милого лица, каждую плавную линию миниатюрной фигуры. Бледная кожа, усыпанная едва заметными веснушками, длинные ресницы темного золота и тонкие изящные брови, омытые тем же золотистым мерцанием. Поразительные лазоревые глаза, в которых плескалась чистейшая родниковая вода и капелька тягучего цветочного меда. Пухлые, бархатистые губы, точеный подбородок, прелестная белоснежная шея, хрупкие плечи, пластичные руки и гибкий стан. А гладкие, стройные ноги, тончайшие щиколотки и маленькие, трогательные ступни Чезаре не мог выкинуть из памяти еще с того чудесного дня на озере. Но ярче всего он помнил улыбку, от которой на щеках Лукреции проступали очаровательные ямочки. 
Как он жил все эти дни без нее? Как заставлял себя вставать по утрам, как засыпал по ночам, зная, что она далеко от дома, и некому защитить ее там, на чужбине, от превратностей судьбы? Он гнал от себя эти мысли, гнал образы беззащитной Лукреции в цепких руках Сфорца. Ибо стоило представить, что она страдает от назойливых и похотливых домогательств супруга, руки Чезаре мгновенно тянулись к кинжалу. В иные дни он был готов бросить все и скакать в Пезаро хоть под дождем, хоть под снегом, хоть под покровом ночи, только бы убедиться, что у сестры все хорошо. Ее неубедительным письмам, в которых она твердила, что вполне довольна жизнью, он отчего-то верил мало.     

Но сегодня, хвала Небесам, черные тучи рассеялись и живительные лучи солнца вновь поднялись над Вечным Городом. 
Лукреция вернулась домой.
Чезаре едва поверил ушам, когда услышал за спиной любимый звонкий голос, а увидав сестру в арочном проеме сада, не сразу поверил и глазам. Лишь захватив ее в крепкие объятия, он убедился, что не грезит наяву. А в ее глазах, в ее чудесных распахнутых глазах, он враз утонул. Волна счастья и какого-то невиданного восторга затопила все его существо. Как же давно он не испытывал ничего подобного! 
Неразумно думал заполнить зияющую дыру, образовавшуюся в его душе после отъезда Лукреции, любовью к другой женщине. И как он мог подумать, что кто-то способен заменить ему эти горящие, ясные глаза, эту нежную улыбку! 
Наверное, чистое безумие, что один человек может воплощать в себе столь многое и столь многое значить. Но с тех самых пор, как сестра впервые появилась в его жизни, она мгновенно, всецело и прочно завладела сердцем Чезаре и, похоже, никто никогда не способен это изменить.  
А сегодня, сейчас, вновь обретя друг друга, они стояли у плещущегося фонтана, сплетясь пальцами, соединившись взглядами, слившись душами. Забылась Урсула, забылись темные дни ненастья, бессонные ночи тревог о делах Ватикана, унылые недели беспросветной зимы. Но к радости встречи тут же примешалась острая мука.
От Чезаре не ускользнуло, как Лукреция прятала глаза, говоря о супруге, как назвала Сфорца “глупцом” и то, как она простодушно радовалась падению мужа с лошади. Он оказался прав: все эти месяцы вдали от дома сестра была несчастна. А еще она больше не дитя. И сколь же мучительно думать о том, каким образом у нее отняли детство.

После первого восторга, охватившего его при виде Лукреции, Чезаре внимательнее всмотрелся в ее лицо и отметил, что оно стало еще привлекательнее. Чуть острее, почти по-кошачьи проступили скулы, ушла детская пухлость щек, чуть ярче стали уста. А кожа после пасмурных дней зимы была белоснежной, с розовым как у персика отливом. Матовость ее дивно оттеняла голубоватую зелень прекрасных глаз. В глазах и таилась главная перемена, что так пугала Чезаре. Глаза ее нынче смотрели с опасной волнующей поволокой, с острым прищуром. Теперь многое от нее не утаишь, не скроешь и не спрячешь. Нынче Лукреция пересекла ту незримую черту, что отделяла ее от мира взрослых, ту преграду, за которой Чезаре прятался, словно за невидимой броней. И ему придется выучиться говорить с ней, как с равной, как с взрослой.         

Невыносимо было отпустить Лукрецию теперь, когда она снова оказалась в его руках. Прислонившись белокурой головой к груди Чезаре туда, где билось сердце, она рассказывала о море: как оно радует глаз бирюзовой синевой в летнее время и сколь яростно бушует зимой. А осенью морская даль чаще всего серая и приносит в город густой туман.  
Они могли бы долго сидеть там, у фонтана, в лучах весеннего солнца, болтая обо всем на свете. Но Лукреция должна было отдохнуть с дороги, а у Чезаре еще остались незаконченные дела в Ватикане. И пересилив себя, он проводил сестру к ее комнатам, а сам отправился в то крыло дворца, где находился его рабочий кабинет. 
Остаток дня пролетел как во сне. Чезаре с кем-то говорил, что-то решал и писал важные послания по требованию понтифика, однако, мысли то и дело возвращались к той потрясающей до самой глубины новости, что его любимая Лука в Риме. Дома. Всего в нескольких минутах ходьбы галереями Апостольского дворца.          
 
К вечеру гости начали съезжаться на торжественный ужин в честь приезда Лукреции. На сей раз понтифик решил предать забвению споры и размолвки, пригласив ко двору и Ванноццу. Наверняка это далось ему непросто, однако приезд дочери размягчил сердце стареющего отца, и он желал как-то загладить вину за отсутствие матери на церемонии венчания. И, разумеется, он страстно мечтал порадовать Лукрецию - зеницу своего ока. Чезаре даже не пришлось уговаривать Родриго, сын лишь высказал предположение, что было бы замечательно семье воссоединиться по такому радостному поводу, и отец на диво быстро дал согласие.