Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Odi et amo. Часть Шестьдесят Девятая.

В мае над Римом витает особый дух: дразнящий, пряный, с примесью горьковатой сладости. То в сухом, чистом воздухе разливается благоухание цветущего миндаля и глицинии, приправленное терпким медовым мускусом луговых трав, тонкой вуалью розмарина и густой сладостью розовых кустов. Восхитительные ароматы разносятся по городу, витают над черепичными крышами домов, кружатся над величественными куполами храмов и шумными площадями. Без всякого стыда зелье весны, пьянящее и хмельное, вливается в открытые настежь окна роскошных палаццо, распаляя одинокие грезы невинных девиц; скользит вдоль нефов церквушек, будоража души молящихся, и проникает в самые затхлые уголки пропитых трактиров, горяча беспутных гуляк.
Вдруг все, что при зимнем тусклом свете казалось тщетным, смутным и дурным, совершенно преображается в лучах оттаявшего после зимы солнца. Фальшивые улыбки делаются озорными, лицемерные слова принимают вид талантливого баловства, греховные чувства превращаются в истинную сердечную привязанность. В шумной сутолоке бала, в буйстве народной пляски, под величественными сводами дворцов и под низкими балками постоялых дворов - всюду царит невиданная свобода и беспечная двусмысленность. Так в Риме лето сменяет весну.
 
А в стенах Ватикана уже вторую неделю к ряду шелестели надушенные шелка, слышался неаполитанский говор, не смолкала музыка. Вереница элегантных карет у ворот Апостольского дворца не убывала ни днем, ни ночью. Свадьбу между Джоффре Борджиа и Санчей Арагонской отмечали с подобающим случаю размахом.
Сама церемония венчания прошла в соборе Святого Петра, а после празднования переместились в апартаменты Борджиа. Каждый день давались роскошные торжественные обеды, переходящие в еще более роскошные ужины и балы. Гости ели, пили и танцевали до самого рассвета, не зная устали.
И все больше народу съезжалось ко двору дабы увидать “черный бриллиант” Неаполя - принцессу Сквиллаче. Смуглая Санча была у всех на устах, о ее необычайной красоте и обаянии говорили на каждом шагу, что невероятно злило Лукрецию. Внезапно дочь Папы перестала быть центром всеобщего внимания. Санча, прелестная Санча, очаровала весь двор. Она и в самом деле была хороша собой: черные как смоль волосы обрамляли точеное загорелое личико, на котором мерцали дерзкие, выразительные глаза. А губы сияли свежестью, как лепестки распустившегося бутона розы. На балах у нее не было отбоя от кавалеров. Бедный Джоффре никак не мог поспеть за быстрыми ногами своей новоявленной супруги. И за ее быстрыми, призывными взглядами, которые она бросала по сторонам.
Лукреция с огромным воодушевлением участвовала во всех пиршествах. Она изголодалась по неуемному веселью, танцами до упаду и по дружескому общению с девицами своего положения. А Санча оказалась чудесной спутницей в забавах. Между тем, глядя на новую подругу, Лукреция не могла перебороть в себе неприкрытую ревность: к ее красоте, свободолюбию, к той беспечности, с которой невестка принимала судьбу. Санча вовсе не выглядела несчастной. Она знала, как очаровывать, обладала богатым арсеналом улыбок и взглядов, умела завладеть вниманием любого кавалера. В ее жилах текла горячая неаполитанская кровь, но не стоило забывать, что кровь эта еще и королевская. Девушка не привыкла ограничивать себя в своих желаниях.  
А маленький Джоффре до сих пор играл с куклами старшей сестры и рано ложился спать, в то время как его жена танцевала и пила вино до самого утра.  
  
 
- Она слишком красива, - сказала Лукреция Чезаре в один из вечеров. - Ненавижу.

Старший брат, весь в черном сатине, плотно облегающем его великолепную фигуру, только закончил танцевать гальярду с Санчей и присел рядом с сестрой, чтобы перевести дух. Услыхав ее слова, он удивленно вскинул бровь и усмехнулся:

- Если ты ненавидишь красоту, то должна ненавидеть себя.

Лукреция невольно расплылась в улыбке. Она знала, что Чезаре считает ее самой красивой девушкой в целом мире, но напоминание не было лишним.

- Ну ладно, - согласилась она, бросив быстрый взгляд в сторону смеющейся во все горло Санчи. - Я буду любить ее.

Лукреция отщипнула виноградинку от крупной грозди на столе и с наслаждением проглотила сладкую ягоду. Озорно улыбаясь, она приблизилась к Чезаре и шепнула у его уха:    

- Но в глубине души я все равно ненавижу ее.

Когда она чуть отстранилась, брат смерил ее снисходительным взглядом и тихо произнес:

- Я узнал, что можно любить и ненавидеть одновременно.

В его голосе Лукреции послышалась не то грусть, не то ирония, и она изумленно взглянула на Чезаре, размышляя, о ком же он говорит.  

- Об этом, кажется, есть стихотворение… - шепнула она, вновь придвинувшись поближе и с удовольствием отметив про себя, как приятно брат пахнет. Свежий цитрус и глубокий мускус.
- Ненавижу и люблю...* - медленно проговорил Чезаре.

Они переглянулись и понимающе улыбнулись. Оба хорошо знали небезызвестное произведение Катулла.  

Взгляд Лукреции вернулся к Санче. Неаполитанка, томно обмахиваясь веером, шептала что-то на ухо сидящему рядом Хуану, в то время как Джоффре по правую сторону от нее уплетал кусок сладкого пирога.   

- Бедный Джоффре, - сказала Лукреция, отщипывая еще одну виноградину. - Он заслуживает большего, чем Неаполь.

- Ты стала знатоком генеалогии? - хрипло спросил Чезаре и смочил горло вином.

- Я слышала о том, какое чудовище ее отец.

Он усмехнулся, но взгляд темных глаз стал острым:

- И ты веришь слухам?

Лукреция покачала головой и поднесла янтарно-зеленую виноградину к его устам. Чезаре ловко ухватил ягоду, слегка коснувшись ее пальцев губами. Вновь запела флейта, призывая танцоров. На немой вопрос Лукреции “Потанцуем?”, Чезаре покачал головой и жестом, напоминающим взмах веера, показал, как ему жарко.