Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Любовь ослепила тебя, отец! Часть Семидесятая.

Вот уже на протяжении целого месяца Родриго Борджиа пировал на вершине счастья, пил вино на Парнасе блаженства. Он словно погрузился в долгий сон, в котором ему вновь было двадцать лет, по жилам бежала молодая, горячая кровь, а единственным стремлением сердца и тела было стремление к наслаждениям.

Присутствие стольких прекрасных женщин наполнило священные стены Апостольского дворца особым живительным духом.

Лукреция - кровь от его крови и плоть от его плоти - из пухлощекого ребенка превратилась в настоящую красавицу. И не было предела радости Родриго видеть, что она жива, здорова и светится благополучием. Кошмары, тревожащие его после отъезда Лукреции в Пезаро, нынче забылись. Все опасения оказались напрасными. Дочь, которую он неизменно любил in superlativo grado* оправдала надежды и превысила все ожидания. И хотя порой на ее лице проскальзывала тень неясной грусти, чаще всего Лукреция была охвачена страстным весельем, без устали плясала и восхищала всех окружающих непринужденностью манер и блестящим воспитанием.

Ах, как она танцевала! В особенности, когда становилась в пару с Чезаре. Во всем Риме нельзя было сыскать более искусных танцоров, более быстрых ног, более одухотворенных глаз. Глядя на тоненькую фигурку дочери рядом с высоким и статным сыном, Родриго испытывал необыкновенный восторг - его чудесные дети поистине услаждали взор.           

В то время как Лукреция согревала душу отца сияющей улыбкой, а Джулия блистала извечной тонкой аристократичностью, Санча вносила в благопристойную обстановку Ватикана легкомыслие и толику скандальности.

Многочисленные фрейлины неаполитанской принцессы повсюду следовали за госпожой: на утреннюю мессу в собор Святого Петра, на прогулку по Аппиевой дороге в солнечный день, на балы и маскарады вечером. Крикливые, дерзкие, с разукрашенными лицами, разодетые в изысканные, цветастые платья, они напоминали стайку экзотических птиц, неспособных подолгу усидеть на одном месте. То тут, то там мелькали их пестрые юбки, слышался звонкий смех, вспыхивали белозубые улыбки на смуглых прекрасных лицах. Сама же Санча превосходила верных наперсниц и в нарядах, и в изящных манерах, и в способности привлекать к себе внимание мужчин.

Став женой Джоффре Борджиа, она в полной мере ощутила те привилегии, что дало ей новое положение, и с особым рвением приняла на себя роль молодой герцогини. Несмотря на ту скандальную славу, что она нажила за свои шестнадцать лет, неаполитанка умело завоевывала сердца чопорных римлян и даже смогла добиться того, что к концу первой недели пребывания в Ватикане, Святой отец назвал ее своей второй дочерью.   

А что же Джоффре? Даже слепому был очевиден мезальянс, но Родриго предпочитал не печалиться об этом вопиющем факте и не стал усугублять положение традиционными проводами молодоженов к брачному ложу. 

После свадьбы и пиршества Папа отправился ко сну, как ни в чем не бывало. На следующий день верные доносчики среди слуг сообщили ему, что Санча изгнала всех камердинеров и фрейлин из покоев новобрачных, оставшись с его светлостью Джоффре наедине на всю ночь. Утром же невесту и жениха нашли спящих в обнимку, словно замерзших котят.

Отцовское сердце испанца возликовало. Его младшему сыну всего четырнадцать, а он уже стал принцем Сквиллаче, неаполитанским грандом и заполучил женщину, о которой иные могли только мечтать. А самое важное: нынче с Неаполем найдено новое взаимопонимание, что позволит Борджиа укрепить и приумножить свою власть на юге.
 
Однако не успел Родриго проводить Лукрецию обратно в Пезаро и вдоволь насладиться приобретенным союзом с Неаполем, как праздность последнего месяца разрушило донесение с северных полей: тридцатитысячная армия французов в сопровождении Джулиано делла Ровере движется к Милану.

Где-то в глубине души Родриго знал - рано или поздно это случится. Да, Папа делал все возможное, чтобы избежать подобного развития ситуации, но, похоже, предприимчивый делла Ровере добился своей цели. И теперь семейству Борджиа предстояла очередная битва.

Стратегия политической борьбы была досконально известна Родриго, но что прикажете делать с многотысячной армией диких франков? Спервоначала понтифик направил суровое бреве** к Карлу VIII, строго осудив намечающееся вторжение в италийские земли. Ответа на это послание ожидаемо не последовало.       

Тем временем Людовико Моро ясно заявил, что миланское герцогство не собирается оказывать ни малейшего сопротивления этой лавине стремительно несущейся с Альпийских гор.                 
 
С окончанием празднований по случаю свадьбы Джоффре, дни полетели один за другим. Тревожные и тягостные, нынче они были наполнены переговорами с послами и долгими заседаниями консисторий, на которых кардиналы высказывали все больше негодования и опасений. Неумолимо начался раздор, коего так усердно избегал понтифик. Ведь всем было известно, что на пути в Неаполь - главную цель своего похода - французы пройдут через Вечный Город. И уже ни для кого не было секретом, что Джулиано делла Ровере мечтает низложить Александра при помощи Карла VIII.

Стало ясно - скоро эти слуги церкви в красных шелках побегут прочь из Рима, точно крысы с тонущего корабля. Они бросят наместника Бога Живого на произвол судьбы и предадут понтифика без единого укора совести. И чем больше Родриго размышлял о предстоящей перспективе, тем больше чувствовал приближение настоящего Апокалипсиса.
         
В эти беспокойные дни он, было, совсем забывал о простых радостях жизни. Но, возвращаясь по ночам в постель к своей прекрасной La Bella, Родриго вспоминал, что он, прежде всего, мужчина и уже потом глава церкви и государства.
Этим вечером вновь пришли неутешительные новости с севера, и он надеялся утопить горечь в сладких объятиях любовницы.