Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Сестра Марта. Часть Семьдесят Первая.

Чезаре стоял нагой у раскрытого настежь огромного окна, лениво тянул разбавленное вино из серебряного кубка, ощущал прохладу летнего утра и смотрел на светлеющие у горизонта небеса. Смутная грусть рассвета внушала неясную тревогу. Однако, по счастью, голова его была совершенно пуста, а совесть преступно спокойна. Накануне Фиаметта позаботилась об этом.

Чезаре вернулся к ней в конце весны, послав к черту все терзания о потере Урсулы. Рыжеволосая красавица даже не стала выказывать ему обиду за долгое отсутствие.     

- Ваш визит, кардинал Борджиа, Божья благодать для нас, - промурлыкала она, увидав Чезаре на пороге своего дома, и лучезарная, дерзкая улыбка куртизанки ясно дала понять, что его здесь и впрямь ждали. А умелые, горячие ласки вернули Чезаре вкус к жизни. Да, он не любил Фиаметту. В ее присутствии сердце не пропускало удары, а ночи рядом с любовницей были ничем иным, как сладким, порочным грехом плоти. Никаких обещаний, напрасных надежд, опрометчивых зароков и мучительных обетов. Лишь голый соблазн и безудержное наслаждение.

Фиаметта обладала таинственным очарованием женщины, которая хорошо знала, чего желает. Игры в недотрогу были не для нее. Она отдавалась Чезаре с готовностью изголодавшейся дикой кошки и по-прежнему ничего не требовала взамен.
 
Пока Лукреция была дома, Чезаре дал обещание не отлучаться из Апостольского дворца по ночам, и он стойко выполнил обещанное, ибо никогда не бросал слов на ветер. Да и пока сестра находилась в Риме, ему не было нужды в иной радости. Само ее пребывание в стенах Ватикана уже было наивысшим восторгом, любые другие блажи могли легко подождать.  
Хотя он едва ли понимал, зачем Лукреции понадобилось пробираться в его комнату посреди ночи. Окажись он тогда в своей постели, неловкости было бы не избежать. И она сама хорошо это понимала, ведь, что ни говори, а любимая сестренка больше не была маленькой девочкой.    

Ему итак стоило немалых усилий держаться с ней как ни в чем не бывало, хотя порой это и казалось невыполнимой задачей. Когда им случалось очутиться поблизости, неведомая сила - непреодолимая по своей природе - толкала их в объятия друг друга, побуждала к дерзким, двусмысленным шуткам, к мимолетным, дружеским касаниям, к невинным поцелуям. С виду все было как всегда. Окружающие давно привыкли к необычайной дружбе Чезаре и Лукреции. Учитывая долгую разлуку, ни у кого не вызывало удивления, что каждую свободную минуту они проводили рука об руку. 

Но вряд ли хоть кто-нибудь мог догадаться, до чего же это мучительно: быть так близко, видеть чудесные глаза у своего лица, чувствовать тепло дыхания, ощущать безобидную ласку нежных рук и никогда не сметь переступить незримую черту. И опасаться, до боли в сжатых пальцах бояться, что нечестивые мысли могут быть услышаны или даже случайно прочитаны внимательным взглядом. Разве может оставаться неслышным и невидимым весь этот ураган чувств, смятений и бесплодных надежд, что теснится в душе Чезаре? Но то была желанная мука, и он готов был терзаться так хоть всю жизнь, только бы никогда не отпускать Лукрецию обратно в Пезаро.
Но вначале лета она покинула Рим.
 
Взгляд его скользил по темнеющим на фоне неба крышам. Скоро на площади Санта Мария забурлит жизнь: откроются лавки и мастерские, квартал наполнится людским шумом, мерно заскрипит колодезный ворот за углом, а медный колокол титулярной базилики позовет прихожан к утренней молитве. Немытые пророки со светящимися от голода глазами займут свои места на углах площади, вещая о скорой гибели всего сущего. Но пока улица погружена в сонную, предрассветную тишину, никто не увидит совершенно голого кардинала, одиноко стоящего в окне дома прославленной куртизанки.

Чезаре очнулся от своих размышлений, услыхав легкие шаги босых ног Фиаметты. Она быстро оказалась рядом, прижалась щекой к его спине и обвила горячими руками грудь. Ловкие, гибкие пальцы волнующе прошлись от горла вниз к мигом напрягшемуся животу и снова вверх, к плечам. А губы ее уже осыпали мелкими, быстрыми поцелуями кожу его спины. На миг ему представилась Урсула: ее несмелые ласки, трепетные поцелуи, русалочьи глаза…

Но вот Фиаметта уже развернула Чезаре к себе и приникла к устам своими умелыми губами. В голове его мигом потемнело от проснувшегося желания. Секунда - и ее губы уже скользили вниз. Горячие, обжигающие касания вдоль его остуженной утренней прохладой кожи. Он гладил шелк медных волос, тонкую шею под ними, гибкую спину, позволяя Фиаметте спускаться все ниже. Она, прикрыв глаза, целовала каждый сантиметр его тела, прикусывала, скользила языком, бормотала. Покорная, точно рабыня, покладистая словно наложница - Фиаметта знала, как сводить с ума мужчину.
Обыденная ласка шлюхи в ее исполнении превращалась в белый накал всепоглощающей страсти, ибо она никогда не была обычной уличной девкой.  

Благодаря поразительной красоте и острому уму, она сама выбирала, кому продаться подороже, а кому отдаться по зову плоти. А трезвости ее ума позавидовал бы любой мужчина: она, похоже, и вовсе не верила в расхожие сказки о любви и преданности. Завоевать бескорыстную ласку столь рассудительной женщины даже отраднее, чем овладеть невинной девицей, стремящейся поскорее познать запретное.

Когда мягкие, пухлые губы Фиаметты сомкнулись вокруг его крепкой плоти, из горла невольно вырвался глухой стон. Чезаре с силой выдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внизу живота плотно стягивается узел блаженства. Невозможно было оторвать взгляд от этих землянично-розовых уст, скользящих вперед и вспять, точно во сне. Легкий ветерок из окна холодил покрывшуюся испариной кожу. Но вот Фиаметта подняла на него свои пронзительно-синие глаза - бесстыжие, смеющиеся глаза - и удовольствие стало в разы острее.

Чезаре до боли закусил губу, не желая заканчивать это безумие слишком быстро. Качнувшись, он расставил ноги чуть шире для равновесия, нервно сглотнул и через силу прикрыл глаза. Откинув голову назад, он всецело отдался радости, что дарила его искусная любовница. Все вокруг медленно исчезало, теряло значение и смысл, подчиняясь власти темного наслаждения.