Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Мы можем любить тайно. Часть Семьдесят Вторая.

В последнюю неделю своего пребывания в Риме Лукреция близко сошлась с Санчей. Поначалу она относилась к неаполитанке с предубеждением и частичкой ревности. Просто невыносимо было видеть, с какой легкостью эта улыбчивая смуглоликая красавица очаровывала самых лучших кавалеров на балу. А наблюдать их танцы с Чезаре было истинной пыткой. К счастью, куда чаще Санча сходилась в пляске с Хуаном. Вначале Лукреция думала, ей все почудилось, но чем дольше она наблюдала за этими двумя, за их бесконечными перешептываниями по углам и совсем не невинными касаниями во время танцев, тем больше в ней утверждалась мысль, что бедный Джоффре оказался дважды обманутым: собственным старшим братом и новоявленной женой. 

Подобное открытие не столько шокировала Лукрецию, сколько заставило задуматься - видят ли все остальные то же, что и она. А если видят, то почему молчат?

Теперь она лучше других знала, что иногда молчание - золото. Однако, неужели семье не было дела до Джоффре? Он оказался лишь разменной монетой в очередной игре взрослых. Лукреция и сама сыграла роль фигуры на шахматной доске итальянской политики. Похоже, единственный способ избежать подобной участи - поскорее повзрослеть и тщательно разобраться в правилах этих жестоких игр.

Глядя на смелую, уверенную в себе Санчу, дочь понтифика решила, что у неаполитанской принцессы есть чему поучиться. Ведь всю жизнь Лукрецию наставляли быть роскошным цветком, не источающим аромата, наставляли сдержанности и самообладанию. Что же, она была прилежной ученицей и теперь в любом обществе - даже самом изысканном - чувствовала себя как рыба в воде. Вот только Лукреция так и не научилась использовать свои женские чары в полной мере. Джулия многое рассказывала, но и немало чего утаивала, видимо, следуя врожденному чувству такта и благоразумия. Возможно, Санча окажется разговорчивее?

Стоило проявить хоть толику дружелюбия, как девушки быстро нашли общий язык. Сперва Лукреция никак не могла привыкнуть к взрывному нраву новой подруги и к ее бесстыдным речам. Санча говорила о физической любви с той же открытостью, что и о моде. Она была всего на год старше, но, казалось, уже успела познать куда больше мужчин, чем могла бы сосчитать. А ее фрейлины, густо пахнущие экзотическими цветами и чем-то неуловимо порочным, были ей под стать. И Лукреция, поначалу ошарашенная подобными свободными нравами, через несколько дней нашла это общество полукуртизанок-полупринцесс весьма любопытным.

Днем красавицы собирались то в покоях Лукреции, то у Санчии, и принимали торговцев тканями, ювелиров и лучших мастеров по ароматным настойкам. Сидя полукругом в ярких лучах дня, неаполитанки неустанно болтали обо всем на свете.
Солнечные блики играли на их загорелых лицах, а в темных зрачках полыхал медленный огонь. Лукреция, широко раскрыв глаза и уши, внимала их увлекательному красноречию, словно незамужняя девица.

Хрупкая и женственная монна Филомена рассказывала о том, как будучи совсем юной барышней, она участвовала в “суде Париса”*. Театральное представление было организовано в честь дня рождения короля Ферранте. На роли богинь выбрали трех из самых красивых жительниц Неаполя, среди которых была и Филомена. Совершенно нагие, как в день своего рождения, прикрытые лишь прозрачными хитонами, девушки декларировали стихи из Овидия и с полным бесстыдством являли миру свои прелести. По словам Филомены, когда она смотрела по сторонам, то видела, что все мужчины на празднике буквально пожирали ее глазами, в то время как дамы глядели с осуждением. И то осознание, что сотни глаз вожделеют ее и сотни - неистово завидуют, было наивысшим наслаждением, что она знавала за всю свою жизнь.

Выслушав сей волнующий воображение рассказ, нескромная манерами Симонетта томно вздохнула и, воздев глаза к потолку, пустилась в воспоминания о любовнике, которого ей пришлось оставить в Неаполе. Она расхваливала пылкого юношу на все лады, не лишая себя удовольствия припоминать самые мельчайшие подробности его подвигов. От ее спокойной беззастенчивости у Лукреции полыхали даже уши. 

“Начиная с вечерней молитвы и до самого утра, он терзал меня сладострастием и сводил с ума могучим напором. Вот оно настоящее наслаждение, Филомена! О! Таких любовников я больше не встречала!” 

Она быстро взглянула на Лукрецию, точно на миг спохватившись, а затем без всякого стыда спросила:   
   
 - Я слыхала, мужчины вашей семьи, донна Лукреция, также славятся изрядной силой. Как на ложе любви, так и вне его, - Симонетта нервно хохотнула, переглянувшись с Санчей, а Лукреция, вдруг осознав всю неуместность и двусмысленность такого замечания, покраснела до корней волос.

К счастью, Санча спасла неловкое положение. Смеясь во все горло, невестка упомянула досужие слухи о “быках Боджиа”, при этом отметив, что у юного Джоффре все достижения еще впереди, но она готова ждать сколько потребуется. Ведь ее муж самый милый и добрый кавалер. Конечно же Санча лицедействовала, и было ясно, что “ждать сколько потребуется” в ее устах вовсе не равнялось воздержанию.      
 
На балах, между танцами, Санча похищала Лукрецию из-под неусыпного присмотра Джулии или Чезаре, и, ничуть не стесняясь, делилась с подругой достоинствами каждого из кавалеров, с кем имела честь только что плясать. Она с лукавой улыбкой шептала о размахе плеч, силе рук, нежности ладоней, сладости дыхания и даже о предполагаемых размерах орудий, что скрывались в ножнах мужчин, имея в виду вовсе не клинки или шпаги. С такой же невозмутимостью Санча хлестко отмечала каждый недостаток дамы, которая посмела привлечь к себе малейшее внимание публики. Свита ее придворных барышень взрывалась хохотом на реплики госпожи, а Лукреция, до этого не смевшая и думать о подобных вещах, бросала смущенные взгляды по сторонам. Смотреть на мир через призму дерзости оказалось весьма забавным. Ведь то всегда считалось мужской привилегией - смелый, раздевающий взгляд, от которого у дам трясутся поджилки и холодеют ладони. А каково мужчине ощутить на себе оценивающий взор девичьих глаз?