Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Страшный сон. Часть Семьдесят Пятая.

Той ночью понтифику снился причудливый сон. В тусклой дымке мерцающего тумана он стоял на вершине Капитолийского холма в простой холщовой рясе, в сандалиях на босую ногу. Овеянный сырым ветром, утомленный долгой дорогой наверх, он смотрел на город, что раскинулся пред ним. Черепичные крыши мрели блеклой охрой в клубах сизого дыма, упругие ветви кипарисов пожухли, словно от огня, осиротели великолепные площади, колокола церквей умолкли.    

Гнетуще пустой, покинутый вельможами и слугами - то был Рим, которого Родриго Борджиа никогда не знал - Рим в мрачной тени приближающейся беды.
Все союзники покинули Александра, все, кто обещал подмогу - бежали. Ни друзей, ни врагов не осталось. Даже любимых детей его не было рядом. Ни прекрасной Джулии, ни родной Ваноццы. Он остался один на вершине мира.
Разве к этому стремился Родриго? Разве этого желал всей душой? Величия в одиночестве на холодном троне? Но и величия не осталось. Где его шелка, расшитые золотом? Где украшения и кресты в сапфирах? Где четки из яшмы, сребротканые туфли, тяжелая тиара, густо усыпанная жемчугом?

На нем разношенные сандалии испанского крестьянина да ветхое платье монаха, а голова покрыта лишь седыми волосами. И все, что Родриго может делать - это смотреть, как город, которому он предан всей душой и сердцем, грабят и жгут прямо у него на глазах. Сквозь рваные клочья тумана уже видно, как захватчики затопляют пустынные улицы, наводняют площади, точно полчища саранчи. Под оглушительный треск барабанов солдаты в блестящих кольчугах все прибывают и прибывают, словно вода в Тибре по весне.
Страшное отчаяние закралось в душу Родриго, горечь поражения въелась сердце и, впервые за всю жизнь щеки его опалились жгучими слезами.

Он проснулся в холодном поту. Один, в пустой постели, посреди ночи. Джулии не было рядом. Два дня назад она отправилась в Пезаро, к Лукреции. Теперь некому было изгнать демонов тьмы из спальни Родриго, и сны его день ото дня становились тревожнее. Слишком много всего навалилось на плечи понтифика в последнее время. Слишком много предательств, заговоров и врагов.

Тяжело вздохнув, он поднялся с постели, зажег свечу и воздел глаза к пляшущим теням на лицах ангелов и дев, что, словно живые, смотрели на него с расписных сводов потолка.
Сердце Родриго прыгало под ребрами, точно загнанный заяц, во рту пересохло, и тело налилось свинцом усталости. И кто подарит ему утешение? Ни одна молитва не приносила того очищения, что в юности даровала исповедь. Но в стенах Ватикана не осталось никого, кому бы Родриго мог исповедаться. Его сын, Чезаре, хоть и был кардиналом, едва ли обладал необходимой верой и мудростью, а всем остальным понтифик не доверял.

В памяти мелькнули далекие воспоминания молодости, когда он только принял сан. Тогда грехи его еще не были тяжкими, и прощение приходило легко, ведь исповедником Борджиа был брат Рафаэль - монах-францисканец. Святейший из людей. После исповеди Родриго чувствовал себя ребенком, омытым утренней росой. Безмятежным и просветленным. Может, если задаться целью да отыскать Рафаэля, то удастся призвать его в Рим и, наконец, получить столь желанное утешение. Ведь уже целую вечность понтифик не открывал никому душу по-настоящему.
 
Преклонив колени на обитую карминным бархатом подушку у распятия, Родриго несколько раз пробормотал слова молитвы, но желанный покой все не приходил. Неужели дни его славы истекали? Он совершил немало грехов на пути к трону, погубил не одну жизнь, но в то же время он и многого лишился, преодолел козни противников, вытерпел злоречие и клевету. Кому-то могло показаться, что испанцу ничего не стоило пробивать себе путь наверх. И мало кто догадывался, что лоб его давно сбит в кровь, а силы на исходе. Он сам себе был противен, и сам себе надоел. Неужели Родриго взял ту власть, что ему не принадлежала? И теперь у него отберут ключи Святого Петра и с позором изгонят из Рима?
Никогда тому не бывать!
И он не станет покидать Рим и спасаться бегством. Если Джулиано делла Ровере мечтает занять место Родриго Борджиа в Ватикане, то прежде ему придется задушить нынешнего понтифика - наместника Бога на земле - собственными руками.
 

Наутро Папа отослал гонца в Хативу с требованием призвать брата Рафаэля в Рим, хотя он понимал, что шансы отыскать монаха-францисканца на просторах Испании столь же малы, как высмотреть иголку в стоге сена. Кто знает, жив ли он еще? И все же попытать счастья стоило. Отчего-то Родриго верилось, что спасение его души, а значит и всего Рима, зависело от благочестивого брата Рафаэля.
 
О мощи французской армии ходили легенды. О том, чтобы переиграть их на поле брани, не было и речи. А Хуан - главнокомандующий папской армии - не обладал ни опытом, ни надлежащими знаниями в стратегии подобных битв. А если бы всем этими качествами он и обладал в нужной мере, то вряд ли даже это спасло папскую армию от поражения перед таким опасным врагом. Однако и полагаться на милость судьбы не приходилось. То было прекрасная возможность Хуану испытать себя в реальной битве. Александр не переживал о жизни сына, будучи уверен, что тот ни за что не бросится в гущу событий. Как заведено, опытные военные капитаны, выступающие на передовой, примут огонь на себя.
 
Между тем, в войске Франции страшнее всего были не вышколенные германские ландскнехты и не гасконские арбалетчики, известные своей отвагой в бою, а тридцать шесть бронзовых чудищ, изрыгающих осадный огонь. Для итальянского уха оглушительный грохот восьмифутовых пушек стал зловещим знамением триумфа Карла VIII. Ядра величиной с голову разрушали стены крепостей в течение нескольких часов осады. Зверства пехоты и кавалерии поражали население тех городов, что посмели отказать французам в проходе на юг. Итальянцы, считающие себя мастерами в искусстве войны, привыкли сражаться достойно и с так называемой честью. Что означало бой солдата против солдата, клинка против клинка. А использовать для убийства пушки - воистину было варварством, лишенным всякой справедливости. Никто не был готов к рекам крови и к смертям, что несли на своем остром крыле иноземные завоеватели. Поговаривали, Карл упивался видом резни и находил удовольствие в тех бесчинствах, что творила его солдатня на захваченных территориях. В итоге, насмерть перепуганные первобытной жестокостью галлов, другие города сдавались без всякого сопротивления.