Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Никто. Часть Восемьдесят Первая.

Весть о предстоящем бое разлеталась по лагерю, словно пожар по сухому полю, и все вокруг были охвачены странным, безумным воодушевлением. Так гончие псы чуют приближение охоты. 

“Битва!” - весело перекрикивались пьяные конники, готовя лошадей к следующему дню. Лязгали подковы, боевые скакуны фыркали и артачились, тихо позвякивала сбруя.   
“Сражение!” - бормотали сонные караульные, сидя у костра и жадно уплетая ржаной хлеб с маслом. В глазах солдат прыгали алчные огоньки, а на устах мелькали мрачно-торжественные улыбки. И чесночный, хмельной дух витал над их головами.   
“В-о-й-н-а!” - пелось под хриплые струны лютни в полку отважных маркитанток*. Солдатские подруги - а по сути, продажные, отчаявшиеся девицы, мечтающие взять от жизни больше, чем положено обычным женщинам - повсюду следовали за армией, словно пестрая стая разномастных птиц. Дикие и свободные, они не знали страха.

Еще вчера здесь, на подступах к Риму, было пустынно, и лишь мерзлый ветер шуршал в пожухлых травах, а сегодня тысячи конских копыт и человеческих ног вытоптали землю, сотни военных бараков наводнили окрестности от одного края горизонта до другого. 
Далекие звезды уже показались над бескрайними полями Кампаньи, когда Лукреция и Джулия вышли из своего временного пристанища и направились на очередной - а может статься, и последний - ужин в богатый королевский шатер. Всматриваясь вдаль, в неясную синеватую дымку вечера, Лукреция все силилась разглядеть очертания стен Вечного Города. От слуг ей было известно, что французское войско остановилось в десятке миль от Рима. 

Ах, если бы она могла хоть на одну ночь обратиться филином, что заунывно ухал в лесу неподалеку, и улететь прочь, расправив крылья. Или еще лучше: стать голубкой мира - белой и прекрасной, с веткой свежей оливы в клюве.    
Она бы облетела дом матери, заглянула в окно Апостольского дворца к отцу, нашептала бы слова воодушевления Хуану - ведь завтра брату предстоит самое великое испытание в его жизни. 
А потом Лукреция бы отыскала Чезаре и, примостившись на широком плече брата, взмахом крыла коснулась его смугловатой щеки и мягких губ. И он бы непременно почуял, что голубка сия, с веткой оливы, не прихоть случая. А символ. И посланник. 
Чезаре! Чезаре. Почему ее мысли так неотступно кружили вокруг него? Душа Лукреции, казалось, уже преодолела все мили, пороги, двери и преграды, что отделяли ее от желанных, теплых объятий. А здесь, в плену врага, осталась лишь оболочка. Она покорно садилась за стол рядом с Карлом, улыбаясь ему так ласково и даже чувственно, словно он что-то значил для нее. А сердцем Лукреция уже давно была дома, среди родных и любимых, и рука ее утопала в широкой и теплой ладони Чезаре.

Под сводами шатра пахло едой, вином и благовониями. И азартом. О, казалось, предчувствие битвы пьянило этих бравых вояк, собравшихся за королевским столом, покрепче вина. Лукреция украдкой рассматривала каждого из французских капитанов, пытаясь уразуметь, что же так манило этих мужчин в предстоящем сражении? 
Все они мечтали доказать свою удаль королю и Франции, выйти победителем и, безусловно, продолжить воевать. На лицах - молодых и морщинистых, скуластых и худощавых, бородатых и гладковыбритых - держались самодовольные, уверенные усмешки, а очи были холодны, точно глазницы мраморных изваяний. Сколько судеб погубил каждый из этих мужчин? Познав вкус войны, они навсегда стали заложниками кочевого и дикого образа жизни, где не было места ни покою, ни уюту. Где царила только грубая сила, жестокость и холод. Неизменный холод очерствевших сердец.   
Но суровей других был леденящий взгляд Джулиано делла Ровере. Кардинал являлся неизменным гостем на каждом из королевских ужинов, и сегодня, облаченный в шелк черной сутаны, он восседал среди вояк с таким видом, словно и сам был одним из них. И после этого он мечтал занять престол Святого Петра? После того, как по его вине при Лукке пролились реки крови?   

За неделю пути Лукреция смогла очаровать короля и всецело завладеть его вниманием, но убедить Карла, что в битве не было необходимости, ей до сих пор не удалось. Однако сдаваться она не собиралась, ибо знала, что сражение обернется бедой для ее семьи. В первую очередь для Хуана. А Лукреция любила Хуана. Несмотря на все его высокомерие и дерзость, на неоправданные амбиции и себялюбие, он все же был ее родным братом, он был Борджиа. И завтра он встретится с тем, чему его никогда не учили в военных упражнениях.           

Пока Лукреция размышляла о том, как избежать кровопролития, Джулия развлекала короля с поистине дьявольской обольстительностью. Она много смеялась и словно бы невзначай касалась руки Карла, глядя на него блестящими глазами. Француз был явно поглощен этой искусной прелестницей, не забывая, между тем, с жадностью уплетать кушанья со стола и запивать крупными глотками крепкого вина.          

- Мы в Италии не привыкли к королям, ваше величество! - мягким голоском тянула Джулия, и во взгляде ее сквозило искреннее восхищение. С таким же неподдельным благоговением она всегда смотрела на Родриго Борджиа. - У нас есть герцоги и герцогини, - продолжила Фарнезе, - князья, кардиналы. У нас, как вам известно, есть даже Папа, - она ласково, как бы невзначай, погладила пухлую ладонь француза, усыпанную тяжелыми перстнями: - А вот королей нам не хватает.

Карл насмешливо приподнял брови:

- Значит, я ценен своей новизной!

Он подхватил бокал, самодовольно рассмеявшись, и отблески факелов заплясали на его лице. Все присутствующие загалдели, развеселившись по знаку короля. Все, кроме делла Ровере. Кардинал не разделял всеобщего восторга, он был напряжен и сосредоточен, видимо, чуя немалую угрозу своим амбициозным планам, исходящую от дочери Борджиа.