Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Рубища и пепел. Часть Восемьдесят Третья.

 
Итак, дочь Родриго Борджиа оказалась настоящей последовательницей собственного отца и справилась с тем, что было не под силу взрослому и владетельному герцогу Гандии. Лукреция стала посланником мира, привела воинственного короля на ступени собора Святого Петра прямиком в богобоязненные объятия Папы. А уж выбраться из-под коварных чар Александра удавалось единицам.  
 
Вместо погрязшего в роскоши и золоте понтифика король Франции встретил смиренного монаха в грубой тоге, истово молящегося о долготерпении и милосердии перед алтарем собора Святого Петра. И достойный монах этот оказался к тому же и на редкость сговорчивым, пообещав Карлу то, чего он так жаждал - корону Неаполя.
На ратном поле французский король заставил отступить римское войско, но в дипломатическом поединке Александр неизменно одерживал победу, и сей раз не стал исключением.    
 
В тот день Карл преклонил колени перед Родриго под сводами старого храма и поцеловал - не перстень рыбака, но саму руку Папы, ведь все кольца и символы власти испанец предусмотрительно снял перед тем, как отправляться на сию священную битву. А Родриго представлял разговор с королем очередным своим сражением - великим испытанием, выпавшим на его долю. Дальновидный испанец приветствовал врага без оков Святого Престола. Он встретил опасность, как Спаситель встречал свой суд: в простом одеянии, в сандалиях на босу ногу, украшенный лишь верой в Господа. И на этот раз Всевышний услышал молитвы своего преданного слуги.
 
Когда той далекой теплой весной Ванноцца вернулась в Рим с новорожденной малюткой-дочкой на руках, Родриго впервые усомнился в верности любовницы. Лукреция, - малышка с глазами светлыми и чистыми, как само небо, - меньше всего походила на дитя испанских кровей. Фарфорово-белая кожа, медовые завитки волос - дочь, казалось, ничего не взяла от своих каталонских родственников. И чем старше она становилась, тем непостижимей отличалась от братьев.   
Высказав как-то раз сомнения в отцовстве, Родриго получил от Ваноццы взгляд, от которого мигом побелело несколько волос на его уже и без того седеющей голове. Некоторое время спустя любовница все же обмолвилась, как бы невзначай, что подозрения его совершенно напрасны, ибо ее бабушка - Эмилия дей Катанео, была хрупкой, бледноликой красавицей с роскошными волосами, золотистому блеску которых завидовали во всей округе.
Несмотря на мучительные сомнения, Родриго души не чаял в дочурке. Он всегда любил детей, обожал возиться с младенцами, и безмерно умилялся тому, как быстро из плачущих карапузов его сыновья превращаются в подвижных непосед, за которыми не в силах углядеть и десяток нянечек. Но Лукреция подарила ему ранее неведомую радость - быть отцом такой чудесной крохи оказалось настоящей благодатью. Один взгляд на светловолосого ангелочка вселял в сердце тепло и покой, а уж когда в череде будней удавалось выкроить время на игры - в целом свете не сыскалось бы человека счастливей Родриго. И хотя внешне девочка не напоминала Борджиа, вскоре стало ясно, что характером и смекалкой Лукреция целиком и полностью пошла в отца.
 
Сейчас, спустя семнадцать лет, она в очередной раз доказала, что достойна называться дочерью самого понтифика. Она помогла избежать кровопролития, спаслась от мужа-предателя, а вчера Чезаре сообщил, что Лукреция ждет ребенка от неизвестного любовника. Иного отца сей факт бы покоробил, но Родриго лишь в очередной раз убедился, что эта девочка - его плоти и крови. Подумать только - она обвела вокруг пальца супруга, мужчину вдвое старше нее - и поделом. Этот брак не оправдал надежд, и о его расторжении понтифик думал уже не первый день. А после Лукреция могла бы выйти замуж еще раз, за более подходящего кандидата для нее самой, и, разумеется, за того, кто будет верен семье Борджиа.     
 
И пусть злые языки, шипящие, что церковнику не положены отпрыски, придержат свой яд - у этого Папы лучшие дети во всем мире. После месяцев треволнений о будущем церкви и Рима Александр вновь был спокоен. Его единственная дочь и возлюбленная Джулия подле него, в безопасности, радуют глаза и сердце, а престол Святого Петра останется за ним, пусть даже ради этого придется отдать Неаполь. Король Франции получит столь желанный кусок итальянского пирога - вопрос, сможет ли он его проглотить? До ушей понтифика нынче дошли смутные слухи, что на юге Италии началась эпидемия чумы.
 
Между тем, в эти дни захватническая армия вольготно расположилась на отдых в стенах Вечного Города. В распоряжении Карла и его приближенных был предоставлен великолепный дворец на Пьяцца Венеция и Замок Святого Ангела, в то время как многочисленные солдаты и наемники расквартировались в покинутых домах вельможных жителей Рима.
На улицах города вновь закипела жизнь, заработали рынки на площадях, зашумели таверны, наполнились пьяными посетителями бордели. Мало-помалу в город возвращались крестьяне и ремесленники. Их скромные лачуги и дома не представляли особого интереса для солдат. Французы с большим удовольствием и без всякого страха пользовались удобствами, что могли предоставить богатые дворцы и палаццо, а позже, покидая Вечный Город, забрали с собой все, что пожелали и смогли унести.  
 
С немалым удовольствием Родриго думал о возвращении трусливых кардиналов, что так спешно покинули его в час беды. А они, несомненно, вскоре вернутся - и найдут свои роскошные дома в плачевном состоянии. Однако, даже подобное наказание не казалось понтифику достаточным. Он желал проучить этих подлых лизоблюдов как следует, и лишь только в город возвратился папский церемониймейстер, Александр отправился к нему с деликатным разговором.
 
- Ты привез книги обратно, Бурхард! - громко воскликнул он, увидав стопки старых томов, разложенных прямо на мраморном полу просторной библиотеки. Понтифик вновь облачился в молочные шелка и мягкие теплые туфли, на пальце его тяжелел золотой перстень - символ церковной власти, на груди сверкал массивный крест, усыпанный жемчугом, а макушку прикрывала шелковая шапочка. Роль скромного монаха в грубых одеждах не пришлась по вкусу Родриго.  
Камергер вздрогнул, услыхав раскатистое приветствие, и быстро поклонился, потупив взгляд: