Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Запретная любовь. Часть Восемьдесят Четвертая.

Эти сны возвращались. Накатывали внезапной, удушливой и черной волной. Подступали исподволь, обрывочные, точно бред. Вначале он всегда шел, бесцельно шагал вперед, не понимая, куда его несут собственные ноги.

На сей раз Чезаре ступал ночными, опустевшими улицами Рима. С неба сплошной стеной падал проливной, холодный дождь, он не узнавал лабиринта темных переулков и тупиков, в которых очутился.  

Волосы прилипли ко лбу, а одежда, насквозь мокрая, тяжелыми кандалами сковывала тело. Перед глазами стелился мутный, багровый сумрак, и лишь изредка виднелись одинокие огоньки в окнах незнакомых домов. В руке он с силой сжимал острый, короткий клинок. На мгновение взглянув на окровавленное лезвие, Чезаре ужаснулся, голова на миг закружилась, будто он хлебнул дурманящего зелья.

“Избавь меня” - мягко шептал нежный голос, доносящийся из туманной дали, а неистовый дождь глушил пронзительный вопль. Заточенный нож со свистом прорезал ночь и натужно входил в бренную плоть. Кровь хлестала прямо в глаза, Чезаре жмурился, отталкивая отяжелевший и, казалось, вмиг окоченевший труп прочь от себя. А тот вместо того, чтобы отлететь в сторону, валился прямо под ноги. Под подошвой сапога отчетливо угадывалась чья-то голова: тугая, готовая вот-вот лопнуть, точно орех. С невольным вскриком Чезаре отпрянул. Омерзительная падаль.

При жизни у барона Боннадео была крепкая стать и надменный взгляд, теперь же все угасло. А руки Чезаре в липкой крови. Он бы и сам мог оказаться на месте мертвеца: безвольно лежать, подставив безжизненное лицо под сапог соперника.

Не бывать тому!

Он бы никому не позволил давить себя сапогом, пусть ради этого пришлось бы воскреснуть из мертвых. Колени задрожали, к горлу подступила тошнота. Чезаре, словно обезумевший, бросился бежать прочь, куда глаза глядят. Под небо, что доселе не поглотило его, под струи холодного ливня. В ушах гулко стучала собственная кровь, а нежный голос вдали превратился в сталь и, отражаясь эхом от стен домов, все вторил: “Чудовище! Чудовище!”

Впереди, сквозь завесу дождя, заструился мягким отблеском неясный огонь фонаря, и Чезаре бездумно устремился к нему в надежде на собственное избавление. Под масляным факелом оказались двери. Толкнув плечом тяжелые створки, он ввалился в темную, затхлую каморку. Глаза не могли привыкнуть к непроницаемому мраку, и Чезаре двигался на ощупь, касаясь сырых, липких стен ладонями. Где-то в высокой черноте послышался взмах крыльев птицы, заключенной в клетку. Подняв голову к потолку, он с ужасом обнаружил лишь зияющую, бескрайнюю пустоту. Темноту, которой не было передела.

Внезапно откуда-то, словно из-за толстой стены, донесся приглушенный голос. То была Лукреция, и она жалобно звала его имя. Чезаре сломя голову бросился вперед и наткнулся на дверь, порывисто толкнул ее и влетел, почти упав оземь в очередную кромешную, густую тьму. Сколько бы он не напрягал взгляда, ничего нельзя было различить.

А сестра все звала.

Он вслепую поднялся и, быстро рванув с места, с размаху впечатался в стену. Что-то под плечом заскрипело, застонало, каменная кладка вдруг разверзлась, и взору Чезаре предстала слабо освещенная просторная комната.

Его сознание не желало поверить тому, что разглядели глаза сквозь тусклое мерцание нескольких свечей. Инстинкт сработал скорее разума. Еще не вполне осознавая, что творит, он кинулся вперед, туда, где на громадной кровати под тяжелым балдахином Лукреция - его милая сестренка, его вечная любовь - билась в стальных тисках грузного Джованни Сфорца. В ладони, откуда не возьмись, вновь возник остро заточенный нож, и Чезаре уже готов был вонзить лезвие в толстую плоть мерзавца, как вдруг запястья его стянулись незримыми цепями, а все тело будто сковало льдом. Застопорившись в шаге от злосчастного ложа, он открыл рот, силясь кричать, но ни единого звука не сорвалось с иссохших уст. Все, что он мог, это беспомощно смотреть, как любимую сестру насилует чертов предатель.

Остервенело вколачиваясь в ее тонкое тело, Сфорца сопел, точно зверь. Повернув голову к Чезаре, насильник с налитыми кровью глазами залился издевательским хохотом. По лицу его градом тек пот. Не в порыве похоти и не по зову страсти, а лишь в жестоком стремлении причинить как можно больше страданий, козлоногий дергал Лукрецию за шелковые волосы, и с такой злобой сжимал хрупкое плечо, что под заскорузлыми пальцами, на белой, нежной коже тотчас расплывались темно-голубые, огромные синяки. А она теперь молчала, не издавая больше ни звука, словно онемев от стыда и боли.

Проклятье!      

В отчаянии Чезаре рванул вперед. Обезумев в яростном исступлении, он захрипел, задыхаясь.

Нет! Я здесь! Я спасу тебя!

Но красные цепи его пут лишь глубоко разрезали кожу запястий, и кровь, алая до черноты, густым потоком хлынула прямо в лицо. Багровые струи застлали глаза, соленые, с привкусом металла реки влились в рот и в ноздри. Чезаре захлебнулся, откашлялся и снова захлебнулся. Уже ничего не видя и не слыша, он провалился в бездну, в чернильную темень небытия.  

Сердце больно ударило о грудную клетку, когда он, наконец, открыл глаза и увидел полог собственного ложа. Чезаре нынче спал в одной из комнат папского дворца, предназначенной для гостей, его покои до сих пор занимала Лукреция.

Всего лишь сон.

Только дурное видение, порожденное демонами ночи.

Чезаре резко поднялся на кровати и поморщился, утирая лоб от холодного пота. При свете утра ночной кошмар быстро отступал, рассеивался в тусклом отблеске зимнего солнца. Но боль оставалась. Саднящая, горькая, она жгла сердце. Эту боль не смоешь холодной водой, не развеешь ледяным воздухом морозного дня, не утолишь крепким вином. Не избавится от нее и в притворной молитве перед золотым алтарем в соборе Святого Петра.

Темный, адский огонь лютой ненависти уже давно пожирал Чезаре. С тех самых пор, как Джованни Сфорца увез Лукрецию из Рима. Убить мерзавца. Вырезать его кабанье сердце и подать сестре на блюде. Разве он не обещал ей этого когда-то? Да, месть была бы сладка. Но примет ли она такое возмездие? Или в ужасе отречется от него подобно Урсуле Бонадео?