Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Крестный отец. Часть Девяностая.

Монастырь Сан-Систо, радушно принимающий в свое лоно кающихся вдов и страждущих жен, угнездился в достаточном отдалении от древней Аппиевой дороги. В летнее время обитель совершенно терялась за высокими и пышными кронами многовековых деревьев, и лишь зимой случайный путник на дороге мог заметить неприступные серые стены, прорезанные стрельчатыми окнами да увитую вечнозеленым плющом низкую ограду. К монастырю, теряясь в сухих зарослях боярышника, вела каменная, едва приметная тропа. Лучшего места для смиренных дев, жаждущих душевного покоя и уединения, во всей округе было не сыскать.      

По приказу настоятельницы дочери понтифика отвели самую просторную келью, окнами выходящую на ухоженный парк и уютный двор. Перед приездом знатной гостьи голые стены ее временного пристанища, вытесанные из грубого камня, задрапировали плотными портьерами, дабы защитить помещение от сквозняков, а пол застелили толстыми коврами. Для пущего удобства молодой графини, с детства привыкшей к роскоши, огонь в камине велено было поддерживать и днем и ночью - нынче стояла по-настоящему холодная зимняя пора. За окнами то и дело задувал морозный ветер, а по ночам даже жаркий огонь очага не мог разогнать зябкость, что неотступно просачивалась снаружи.        

В первые дни своего вынужденного уединения Лукреция чувствовала себя неприкаянной в этом отдаленном месте. Мрачными и неприветливыми ей казались глухие стены монастыря, утренние молитвы в стылой часовне не даровали привычного умиротворения, а любопытные, оценивающие взгляды набожных послушниц пробирали холодом и напоминали ей о том незавидном положении, в котором она оказалась. Что все они, эти женщины, эти богобоязненные невесты Христа, думали о ней? Верно большинство из них считали ее вавилонской блудницей, скрывающей побочный плод нечестивой любви от людей. Но что они знали о жизни? Здесь, в вечном покое и благости, вдали от всего рокочущего мира и его соблазнов, никто не тревожил их сердца, никто не искушал их, не причинял боли, не будоражил кровь. Молитва и покаяние предвещали вечное блаженство, а дни в кротости и целомудрии сулили святость.  

Временами Лукреция думала, насколько проще была бы ее жизнь, посвяти она себя молитве и Господу. Но ведь она всегда была хорошей дочерью своего отца, не смела перечить его воле и, до недавнего времени, была уверена, что он отлично знал, каким образом устроить ее счастье. 
До недавнего времени. 
До того, как ей пришлось вдруг наскоро повзрослеть. 
 
Если раньше жизнь и грядущее представлялись Лукреции чудесным садом в виде замысловатого лабиринта, по которому она бродила, с восторгом открывая новое за каждым поворотом, то теперь, подобно птице, она поднялась над этим садом и видела все тупики и ловушки, ранее скрытые от глаз. Видела все коварные петли, гибельные входы и узкие выходы. И нынче, вместо душистых цветов и таинственных удовольствий, она замечала опасности и испытания, скрывающиеся за каждым поворотом этого замысловатого лабиринта. Знание пришло не тогда, когда она вышла замуж, и не в тот день, когда ее губы впервые познали вкус поцелуя любовника, и даже не тогда, когда Лукреция научилась пользоваться своей красотой в виде оружия. Нет. Она рассталась с детством лишь в тот момент, когда ощутила вкрадчивое биение новой жизни у себя под сердцем. А теперь ребенок внутри нее рос с каждым днем и все настойчивей давал о себе знать. Его шевеления, поначалу легкие и щекотные, теперь становились все ощутимей. Отчего-то Лукреция была уверена, что родится мальчик. Вскоре она станет матерью, время ее собственной невинной беспечности подошло к концу.      

Почти все дни в монастыре Лукреция проводила за чтением эклог любимых поэтов или вышивкой сорочек для будущего ребенка. А когда выглядывало январское бледное солнце, то подолгу гуляла вместе со своей камеристкой Стефанией в просторном парке. Чезаре обещал навестить сестру при первой же возможности, но Лукреция знала, что не стоит ожидать его вскорости. Одному Богу было известно, сколько может продлиться плен во французской армии. Она неистово тосковала по тем неделям, что провела в Риме, купаясь в заботе и внимании старшего брата, а теперь снова приходилось мириться с одиночеством и скукой. А ей так не хватало согревающего взгляда любимых глаз в неприютных стенах, вдали от дома.  

Время ее тягостного заключения окончится не раньше весны: так предсказала старая и опытная повитуха, живущая в странноприимном доме*, что вот уже многие годы стоял на заднем дворе Сан-Систо. Обитель и ранее принимала знатных дам в неловком положении, давала временное убежище благородным девицам, попавшим в беду, а посему в монастыре имелись и повивальные бабки, и няньки, и умелые кухарки, и даже искусные портнихи.  
Сестра Марта могла бы стать доброй подругой Лукреции, если бы не одна досадная особенность: Урсула Бонадео и была той самой монахиней, разбившей сердце Чезаре. Уже одного этого было достаточно, чтобы Лукреция ее возненавидела. Разумеется, Урсула не обмолвилась о связи с кардиналом Борджиа, она лишь туманно обозначила, что попала в Сан-Систо по воле Всевышнего и по собственному желанию после того, как недавно овдовела. Но Лукреции не составило труда мигом нарисовать полную картину произошедшего у себя в уме: ей было известно, что тогда, два года назад, на свадьбе, случилась перебранка. Барон Бонадео обесславил честь матушки и семьи Борджиа - а такое оскорбление старший брат не мог оставить без ответа. Но, похоже, Чезаре не оставил без внимания и жену барона. По-видимому, ревность вкупе с жаждой расправы толкнула брата на отчаянный шаг - вне всякого сомнения, дело решила дуэль, ибо Чезаре не был трусом.   
И теперь сестра Марта жила в монастыре Сан-Систо, покровителем которого был кардинал Борджиа. Он все же нашел ее, как и обещал. 
Но что стало с их чувствами? 
Для Чезаре обеты, данные церкви, не значили ровным счетом ничего, в то время как Урсула, похоже, решила навсегда посвятить себя Христу, и едва ли она собиралась нарушать священные клятвы. Неужто брат и впрямь желал повторять судьбу Абеляра и Элоизы? Неужели он любил эту женщину столь крепко, что готов был довольствоваться лишь редкими целомудренными встречами в стенах монастыря?