Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Nota Bene. Часть Девяносто Вторая

По-весеннему теплый ветер хлестал его лицо, пока Чезаре мчался на юг по Аппиевой дороге. Шел двадцатый день апреля, в воздухе вовсю пахло цветущими травами и нагретой ярким солнцем землей, звонко распевали свои весенние трели птицы, гнездясь в густых зарослях кустарников. 
Он даже не успел снять кардинальской сутаны, и как был - в алой мантии и церемониальном облачении для воскресной мессы - вскочил в седло и поскакал в Сан-Систо. Началось то, чего Лукреция ждала с таким трепетом и страхом - ее дитя вот-вот должно было появиться на свет. Об этом говорилось в записке, что часом ранее доставил Педро Кальдерон. На воскресной мессе в соборе Святого Петра кардинала скоро хватятся и несомненно выйдет скандал - какое неуважение, церковник не явился на службу - но Чезаре Борджиа было плевать. 
В то время как лошадь несла Чезаре просторами Кампаньи, он вспоминал все, что когда-либо знал и слышал о рождении детей. Его познания не были обширны, ибо от мужчин подобное всегда скрывалось. Единственное, что ему было известно - роды приносят женщинам страшные муки и сопряжены со смертельной опасностью. Пока Лукреция ходила с огромным животом, румяная и счастливая, погруженная в какие-то свои, одной лишь ей известные мысли, казалось, не было состояния естественней и прекрасней. Она чувствовала себя великолепно, ни на что не жаловалась и с нетерпением ждала того дня, когда сможет взять на руки собственного малыша. 
Но сегодня Чезаре покинуло благостное спокойствие. Он то и дело повторял про себя, что ничего плохого произойти не может, что сестра полностью здорова и полна сил, но тревога, непрестанная и напряженная, снедала его. Лукреция так миниатюрна, так хрупка, она сама еще ребенок, как же она справится? Затем он напоминал себе об их матери - Ванноцца не обладала ни широкими бедрами, ни пышностью тела, свидетельствующей о готовности к материнству, при этом она выносила и произвела на свет четырех крепких и здоровых детей, среди которых был и он сам. 
Хоть бы Лукреция унаследовала выносливость мамы. 
Спустя час неудержимой скачки он достиг ворот монастыря. С замирающим от волнения сердцем Чезаре вбежал в прохладу обители, где его уже встречала обеспокоенная сестра Марта. Последний месяц он являлся частым гостем в Сан-Систо, бывая здесь по нескольку раз за неделю, и теперь прежняя любовница встречала его, как доброго друга. Ее сдержанная, но торжественная улыбка внушила Чезаре уверенности, что все идет как надо. 
Он больше не делал попыток к сближению, понимая, что этим лишь причиняет Урсуле страдания - она никогда не нарушит данных церкви обетов. Да и в конце концов нынче его куда больше интересовала Лукреция и ее состояние. О былых чувствах к баронессе, Чезаре старался не вспоминать.
Когда после коротких и формальных расспросов он было ринулся по коридору к покоям сестры, Урсула порывисто схватила его за рукав, пытаясь остановить:

- Нет, Ваше Преосвященство! - она все также упорно звала его на "вы" и никогда - по имени. В эту минуту глаза их встретились, и она невольно поддалась вперед, неловко, почти испуганно улыбнувшись, будто в ее памяти мелькнули дни, когда они были близки, словно она внезапно перестала быть сестрой Мартой и на короткий миг вновь превратилась в Урсулу Боннадео. Но спустя мгновение она попятилась и отпустила его рукав, тихо пробормотав: 

- Не надо беспокоить ее сейчас. Мужчине негоже... Я сама сообщу, что вы здесь.

Урсула учтиво поклонилась, стараясь не встречаться с Чезаре взглядом, и быстро зашагала вдоль галереи, длинные полы ее черной одежды зашуршали по мраморному полу. А он остался стоять там, в водопаде яркого света, льющегося сквозь высокие окна под самым потолком. Тревога острыми когтями скребла его сердце, но он решил не поддаваться малодушию. Из того, что кардиналу было известно о таинстве рождения, все могло длиться довольно долго, и падать духом уже сейчас было нельзя. До чего же ему хотелось поддержать Лукрецию, взять ее за руку, внушить, что ей ничего не угрожает, что все пройдет легко и быстро. 

Чезаре прошелся по залитому солнцем нефу, невидящим взглядом смотря перед собой. Всей душой и мыслями он уже был подле сестры, и каждая минута ожидания растягивалась в вечность. Он вздрогнул, когда услышал торопливые шаги. Две монахини просеменили коридором, не замечая его. Одна несла стопку чистых простыней, другая кувшин с горячей водой - от горлышка валил густой пар. Они исчезли из виду, затем послышался стук тяжелых дверей. Все смолкло, время тянулось долго, порой, чудилось, оно и вовсе остановилось.  

Что происходило там сейчас? Оказывали ли Лукреции должную помощь? Он знал - при монастыре жила опытная повитуха. Настоятельница Джеральдина заверила кардинала, что в вопросах деторождения ни один доктор не сравнится со старухой Каталиной. Однако, сколько бы Чезаре не старался успокоить волнение и держать себя в руках, у него это плохо выходило. В мысли то и дело лезли зловещие сомнения. А вдруг с Лукрецией случится что-то непредвиденное? Он бы душу отдал сейчас за то, чтобы повидать любимую. 

В напряженной тишине проходила минута за минутой, из покоев сестры никто не выходил. 
Устав от бесконечного хождения взад-вперед, Чезаре уселся на твердую скамью у алтаря и со вздохом откинулся на спинку, бездумно глядя в потолок. Запечатать все чувства, отбросить все сомнения - она обязательно справится. Но почему никто не выходит из ее покоев? Отчего такая странная и гнетущая тишина вокруг? Он невольно стал прислушиваться к шепоту ветра за окнами, к пению птиц, к собственному частому и неровному дыханию. Так прошло еще не меньше получаса. 

Нет, это невыносимо. 
Да и какого черта?

Он резко поднялся и быстрым уверенным шагом направился прямиком туда, где последние месяцы жила Лукреция. Перед ее дверью он остановился и настойчиво постучал. Через минуту ему открыла испуганная монахиня, вытаращившись на кардинала во все глаза, она сдавленно и громко зашептала: