Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

За Борджиа! Часть Двадцать Четвертая.

Лукреция в легкой задумчивости прохаживалась по крытой галерее для прогулок в саду дома. Она то мечтательно кружилась от одного конца галереи к другому, представляя себя на балу, то, вдруг вся вытянувшись по струнке, гордо шествовала, воображая, что у нее на голове тяжелая золотая корона. От странного и пугающего сна минувшей ночью она намеренно сохранила в памяти лишь те моменты, где они беспечно танцевали с Чезаре, и сейчас, прикрыв глаза, она снова и снова вспоминала, как легко парила над землей в объятиях брата.

С самого утра на улице шел мелкий дождь, воздух посвежел, и временами порывы ветра заносили под крышу бодрящие капли. Когда они усыпали прохладой обнаженные плечи Лукреции, она, хохоча, отскакивала и ежилась, стараясь при этом сохранить грациозность, сохранить Sprezzatura. Дивное слово, которое она услышала из уст донны Антонии Гуидиччи на балу в Ватикане, пленило ее своим звучанием и значением. Непринужденная элегантность. Можно ли научиться этому?

Жизнь Лукреции в эти дни шла по заведенному порядку: утро начиналось с занятий по латыни и французскому, затем следовали уроки богословия, рисования или танцев, а после обеда она могла заниматься, чем бы ни пожелала - будь то чтение сонет Петрарки или игра в карты с младшим братом Джоффре. Все было так же как всегда, но Лукреции чего-то отчаянно не хватало. Она ожидала, что новое положение семьи обернется для нее бесконечным фейерверком веселья и водоворотом событий, что она будет блистать на балах и маскарадах чуть ли не каждый день и получать сотни комплиментов за каждый вечер. Но с тех нескольких приемов по случаю назначения отца Папой, ее больше никуда не звали. Новые сорочки из тончайшего шелка и платья из роскошного кремонского бархата без дела пылились в сундуках. 

Но многим сильнее мыслей о балах и нарядах Лукрецию заботили тревоги о переменах в жизни семьи. Их дом, всегда полный веселья и шума, нынче осиротел. 
Отец ни разу не посетил палаццо на площади Пиццо ди Мерло с тех пор, как занял престол Святого Петра, и, очевидно, дом его теперь был в Ватикане. Новое жилище появилось также у Хуана, ведь понтифик даровал герцогу собственный дворец в Трастевере, на западном берегу Тибра. Лукреция еще не бывала там, но Чезаре рассказывал, как помпезен дом и как роскошна в нем обстановка. Что же, отец всегда благоволил Хуану, иногда Лукреции казалось, что он слишком балует его. Но папа баловал всех своих отпрысков: с самого детства он потакал им во всех шалостях, позволял шуметь и повисать на нем каждый раз, когда возвращался домой после долгого отсутствия. А что касалось игр и увеселений, то им не было числа.  

Ах, как любила Лукреция те тихие зимние вечера, когда она, свернувшись калачиком на коленях отца, слушала его рассказы о всяких чудесах не земле: о невиданных животных и птицах, о путешествиях в дальние страны, и даже о премудростях политики. Чезаре внимал словам папы с огромным интересом, языки пламени из камина отражались в его широко открытых от любопытства глазах. Хуан балагурил и ерзал. Казалось, в нем жил маленький чертенок, который не давал ему спокойно усидеть на месте. На Лукрецию же густой бархатный голос папы действовал подобно колдовству, она не всегда понимала все, о чем он говорил, но слушала его, раскрыв рот. Позже, управившись с домашними делами, приходила матушка и усаживалась напротив отца в свое глубокое, усыпанное для мягкости бархатными подушками, кресло. Она бралась за вышивку и с теплой улыбкой наблюдала за отцом и детьми из-под полуопущенных ресниц. Как же счастливы все они были тогда! Неужели их семья больше никогда не соберется вместе в один из подобных вечеров? 

- Лукреция, поприветствуй брата! – послышался за спиной тягучий голос Хуана, выдернувший ее из теплой пелены воспоминаний. 

Он быстрым шагом приближался через залитый дождем сад, и длинный плащ развевался по ветру. Короткой вспышкой в душе ее мелькнуло сожаление, что это не Чезаре. Но она быстро отогнала грусть и накинула самую непринужденную улыбку. В конце концов, нынче Хуан бывал дома редко, и он, конечно, заслужил ее благосклонность. 

- Я скучала по тебе, - проворковала она, протягивая ему руку для поцелуя. 

Хуан отвесил поклон и, скинув мокрый капюшон новенького черного плаща, едва коснулся губами протянутой ладошки. Затем бесцеремонно обнял ее за талию и расцеловал в обе щеки.  
 
- Мне не хватает этого ангельского личика в моем дворце, - ущипнул он ее за щечку. 

Лукреция торопливо опустила взор, нагловатые руки Хуана всегда касались ее небрежно, даже грубовато. Она снова невольно вспомнила ласковые ладони другого ее брата, ее Чезаре.  

- Ты должен пригласить нас с мамой к себе в гости, братец! – произнесла она, наконец, подняв глаза на Хуана. – Я слышала, у тебя пышные хоромы!

Ее брат, сорванец и непоседа в детстве, нынче превратился в сиятельного герцога. От него пахло новомодными духами, а весь облик его буквально кричал о роскоши. Глубокие темные глаза излучали горделивость, точеные скулы и подбородок поросли жесткой щетиной, а на красиво очерченных губах играла самодовольная улыбка. В распахнутых фалдах саржевого плаща виднелся щегольской жилет из пурпурного бархата, усеянный жемчугом и прошитый золотыми нитями, на груди сияла сапфировая брошь с самоцветами, у пояса поблескивал золотом эфес сабли. 

- На приемы еще будет время, – он подхватил ее под руку, увлекая за собой в дом. - Сейчас все заняты делами поважнее, сестрица. 

- И какими же? – спросила она, с любопытством поглядывая на него снизу вверх. 

- Разве ты не слыхала, Лукреция, что случилось вчера вечером?

- О чем ты, Хуан? – она отстранилась и заглянула в глаза брату. 

- Вчера на званом ужине в честь назначения вице-канцлера был отравлен кардинал Орсини. В собственном доме! - сообщил он, улыбка сползла с его губ. - А твой брат, епископ Валенсийский, уверен, что яд предназначался нашему отцу.