Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Арабский принц. Часть Тридцать Шестая.

После Рождества жизнь Лукреции завертелась с какой-то невероятной скоростью. 
Чтобы ознаменовать возведение Чезаре в кардиналы, весь месяц устраивались приемы и пиршества в самом Ватикане и во дворце на Виа делла Кончилиационе. И на всех празднествах Лукреция непременно присутствовала: всегда разряженная в пух и прах, с улыбкой на губах и неуемным задором в душе. В иные вечера она валилась с ног от усталости. Но как же это весело плясать до упаду, как приятно пить сладкое вино и ловить на себе восхищенные взгляды, смеяться и болтать до хрипоты. 
 
Теперь спутницей во всех забавах Лукреции была прекрасная Фарнезе. В отличие от матушки, Джулия держалась с Лукрецией на равных. Да и правда, разница в возрасте у них была невелика. С подругой одинаково весело было выбирать наряды на вечер и шептаться о гостях на балу.

Джулия взяла Лукрецию под свое особое покровительство. Ничем не обнаруживая превосходства, осыпая ее комплиментами и оставаясь неизменно милой и великодушной, она растопила сердце юной Борджиа. И вот Лукреция уже совсем не думала, чье место заняла Фарнезе в жизни папы. Она так увлеклась новой подругой, что дома только и разговоров было, что о Фарнезе, - Джулия то, Джулия се. Она прожужжала все уши братьям о добродетелях красавицы, и даже маме пришлось выслушивать ее восторги. Но Ванноцца не смогла долго терпеть рассказы о сопернице, и в один из вечеров дала понять Лукреции, что не желает ничего знать о Белла Фарнезе, сколь бы ни хороши были ее деяния.

В череде дней, наполненных безудержным весельем, Лукрецию тяготило лишь то, что брат вовсе не наслаждался новой ступенью священства. Он присутствовал на балах и приемах в честь себя же, играл роль гостеприимного хозяина - кардинала Валенсийского - но за его сдержанными улыбками и учтивыми фразами крылись досада и отчаяние. Лукреция не могла не замечать, как ненавистно брату его нынешнее положение. Он почти не надевал новенькую алую сутану, которая очень ему шла. Игнорируя каноны, кардинал чаще всего являлся на приемы, затянутый в черный бархат светских одежд, да и сам часто бывал мрачнее тучи. 

Только рядом с Лукрецией Чезаре старался не обнаруживать своих печалей. Когда им случалось потанцевать вместе, лицо его прояснялось, а взгляд как всегда обволакивал ее нежностью с головы до пят. Но в самой глубине этих прекрасных, мшисто-зеленых глаз, устремленных на нее с бесконечной любовью, Лукреция видела нечто, чему на словах не было определения, по крайней мере, на известных ей словах - необъяснимую муку, напряженное безмолвие, будто хранящее гнетущую тайну.  

Лукреции было больно наблюдать за терзаниями Чезаре, но она никак не могла взять в толк, отчего брат так несчастен. Ведь он обрел власть и влияние, оказался наравне с самыми могущественными людьми государства, выше был только Папа. 

Да, он не мог носить доспехи, как Хуан, и не мог командовать армией - а она знала, как сильно он бы этого желал. Но даже в череде пиршеств старший брат находил время для тренировок со шпагой, что вовсе не подобало его сану. И, насколько было известно Лукреции, обетами, данными церкви, он пренебрегал. А еще этот неприятный человек, неизвестно откуда возникший рядом с Чезаре и, казалось, следовавший за ним неотступно.

Усилием воли Лукреция гнала от себя мысли о том, какие именно поручения таинственный слуга выполнял для брата. Она не осуждала Чезаре, так как слишком любила его, ведь он не мог сделать ничего на самом деле ужасного, не мог совершить смертного греха. А если и было что неблагочестивое в его поступках, то она всегда находила тому оправдание. 

Отшумели громкие балы, но Лукреции не довелось скучать и недели - на исходе зимы, в последних числах февраля, ко двору был представлен красавец Джем. Чужестранец с востока прибыл в Рим в качестве гостя и посла Оттоманской Империи. В строгой секретности Чезаре поведал Лукреции, что на самом деле турок являлся заложником. Его сводный брат, султан Баязид, опасался претензий Джема на трон и всеми силами старался отдалить соперника от Константинополя. Султан был готов платить тому, кто возьмется удерживать шехзаде вдалеке от родины. 

Ранее отец уже позволил евреям и моранам, изгнанным Изабеллой Кастильской из Испании, найти приют в Риме за определенную плату, чем навлек на себя порицание итальянских кланов. Но чтобы ни делал Родриго Борджиа, он неизменно встречал осуждение, ведь даже будучи понтификом, он оставался чужаком в Вечном Городе. Между тем, отец редко оглядывался на мнение окружающих - с распростертыми объятиями Александр приветствовал Джема в Ватикане. Рим снова гудел, будто потревоженный улей. 

Но Лукрецию мало волновали пересуды за стенами Ватикана, ее гораздо больше заинтересовали веселые и смелые глаза чужестранца, блеснувшие, точно расплавленная смола, когда он впервые взглянул на нее при знакомстве. Рослый и широкий в плечах, узкий в поясе и бедрах, Джем своей великолепной фигурой напоминал Чезаре. У него даже были такие же черные, в крутых завитках, волосы, как у брата. Сама того не желая, Лукреция всех мужчин мерила по Чезаре, ведь он всегда был для нее неким идеалом, образцом, с которым сравнится далеко не каждый. Впрочем, молодой, энергичный, жизнерадостный и пружинистый, словно звонко натянутая тетива, Джем с достоинством выдержал такое испытание и тотчас очаровал Лукрецию. 

Турецкий гость, до этого успевший побывать заложником на греческом Родосе при магистре мальтийского ордена Пьере д’Обюссоне, овладел итальянским в достаточной мере, чтобы развлекать дочь понтифика рассказами о своей прежней жизни в Оттоманской Империи. Он называл Константинополь Стамбулом и увлеченно повествовал о всяких чудесах востока: о дивных дворцах и храмах, о мечетях, что мрели над городом своими белоснежными минаретами, о белых тиграх, которых он убивал голыми руками, о диковинных единорогах, водящихся в персидских лесах за Мраморным морем. Он говорил с акцентом, мягким и тягучим, от него пахло колдовской пряной ванилью, и весь он от пестрого тюрбана до сребротканых туфель напоминал Лукреции принца из арабских сказок.