Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Воскресенье. Часть Тридцать Седьмая.

Лукреция Борджиа любила воскресные мессы: было нечто благословенное в торжественных звуках органа, возносящихся ввысь к сводам храма, в голосах певчих, вторящих органу - Gloria in excelsis Deo, и даже в звоне цепочек, раскачивающих кадила с курящимся дымным ладаном. Казалось, одно лишь присутствие в этих великих стенах, хранящих дыхание прошлого, способно очистить от любого греха, от любых нечестивых помыслов.

Церковь, религия, вера - священные силы. Все это для Лукреции было таинством, сотканным из монотонных молитв и раскатистого песнопения латинских стихов, из бликов цветного стекла витражей, из золота и парчи пышных алтарей, из лиловых и алых сутан прелатов.

С самого детства она росла набожной: любила и почитала силы небесные, псалмы знала наизусть. Богословие, правда, казалось ей крайне скучным, оттого в каждой вечерней молитве она просила у Пресвятой Девы прощения за это малодушие. Отец и брат, будучи слугами церкви, в стенах родного дома ходили в одеждах духовенства, пахли сладкой миррой и в глазах Лукреции воплощали собой все лучшее, что было в священстве. Ребенком она думала, сам Господь столь же справедлив и милостив, как ее отец, а лик Спасителя столь же прекрасен, как лицо Чезаре, склоненное в молитве. Это потом, став старше, Лукреция узнала, что брату глубоко ненавистно все, что связывает его с церковью, а отец далек от целомудрия и праведности.

Прозрачную ясность ее существования уже давно омрачали сомнения самого разного рода. Раньше она легко отличала добро и зло - как черное и белое. Теперь краски смешались и приобрели множество оттенков. Все, кого она знала, говорили одно, а делали другое. Порой кощунственные сомнения одолевали ее душу. 

Но ведь не могло такого быть, что все вокруг являлось всего-навсего совокупностью случайностей. Окружающий мир был столь прекрасен: синее, пронзительное небо над головой, цветущая весенними травами земля под ногами - разве все это могло возникнуть само по себе, без участия Всевышнего? А бездонное ночное небо в россыпи мерцающих звезд, таких далеких и таких манящих? Днем это великолепие заслоняет голубой купол, и только ночью можно заглянуть вглубь бесконечности - узреть чистейшее величие, которое без сомнения исходит от Бога. И пусть Чезаре еще не нашел путь к истине - она своими молитвами спасет его. А отец, обладая высшей духовной властью, навсегда защищен именем Господа. Ему даровано пожизненное прощение.

В это утро Лукреция с особым благоговением собиралась к мессе. С невнятным трепетом она облачалась в праздничные одежды, спрыскивала духами запястья и втирала терпкое амбровое масло за уши и на ключицы, как учила Джулия. Войдя во вкус, она даже мазнула губы алой краской. Раньше Лукреции строго-настрого запрещалось подкрашивать лицо, но отныне, благодаря увещеваниям Белла Фарнезе, и на ее туалетном столике появились пузырьки и сосуды из венецианского стекла, в которых хранились чудодейственные бальзамы и пудры. Она еще не успела изучить тонкости использования грима, но с чуткой поддержкой Фарнезе собиралась познать и эти секреты обольщения.

Ведь теперь, когда будущее определено и Лукреция очутилась на пороге взрослой жизни, у нее не было иного выбора, как попытаться разгадать все тайны искусства быть женщиной.

Сегодня литургию вел Чезаре, ныне кардинал Валенсийский. Возвышаясь над прихожанами у алтаря, покрытого алым сукном, он произносил слова молебна своим звучным, с восхитительной хрипотцой, голосом. На лице его мерцало, отражаясь, бледное пламя восковых свечей. Он почти не смотрел в раскрытый пред собой миссал: то глуше, то громче, а порой нараспев он следовал привычному, наизусть памятному обряду. Глаза Чезаре были устремлены куда-то вдаль поверх голов прихожан, руки молитвенно сложены, лицо отрешенно. Лукреция по привычке старалась поймать его взгляд на себе, но - тщетно, он, будто забыл, что сестра присутствовала на мессе. Она, спохватившись, одернула себя: что за нелепость думать о таком в стенах церкви. Смиренно склонив голову, она опустила ресницы и прикрыла глаза. Внимая низкому, рокочущему голосу брата, отдаваясь всецело течению службы, Лукреция погрузилась в сладостное бездумье, впитывая всеми фибрами души неуловимую благодать, которой напоен воздух воскресного утра.

- Agnus Dei, - переливчато затянули певчие, знаменуя завершение литургии. Встрепенувшись, она разомкнула веки и в тот же час перехватила обращенный на нее с алтаря пристальный и ласковый взгляд Чезаре. От неожиданности Лукреция вздрогнула, а потом невольно улыбнулась и кивнула в ответ. По правую руку от нее восседали матушка и Джоффре, по левую - Хуан. Но улыбка, коснувшаяся на редкость красиво очерченных губ кардинала Валенсийского, предназначалась только ей одной.

Как она могла подумать, что он забыл о ней? Никогда он не позабудет свою маленькую сестренку. Даже тут, среди всего этого благочестия и холодной торжественности, особенный огонь его взгляда согрел ее. Та невидимая нить, что всю жизнь связывала их, никогда не казалась прочнее. Тем острее будет боль разлуки, когда придется покинуть Рим и отправиться туда, где обитает ее суженый. Кто этот человек, которому вверят ее жизнь, ее судьбу? С кем ей придется делить горести, радости и даже постель? Она зажмурилась, истово взмолившись: Милостивый Боже, пусть будущий муж, хоть самую малость, будет похож на Чезаре! Тогда она, наверное, сможет, если не полюбить, то хотя бы принять чужого человека, который станет называться ее супругом.

Загляни в себя поглубже, она, быть может, поняла бы, что никто не заменит ей то тепло и ту заботу, которыми щедро одаривал ее брат. Не говоря уже о любви. Но она гнала эти мысли, упрямо веря, что ее судьба предопределена, а значит остается только смириться с тем, что уготовило для нее будущее.

Мартовский весенний день уверенно вступил в свои права. Еще не прогретая после зимы почва благодарно впитывала теплые лучи полуденного солнца, а нежно-зеленая поросль свежей травы на лужайке перед Апостольским дворцом блестела, точно исполинский лоскут изумрудного атласа. Легкое дуновение ветерка колыхало цветущие головки кремовых нарциссов, сиреневых ирисов и бледно-розовых цикламенов. В аккуратно подстриженных кронах апельсиновых деревьев неустанно жужжали пчелы, а над головой с радостным чириканьем проносились ласточки. Все вокруг дышало миром и ленивым покоем.