Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

День Рождения. Часть Сороковая.

Еще один ясный апрельский день поднимался над Вечным Городом. Омытое ночным дождем небо без единого облачка сияло яркой лазурью. Во дворе виллы на площади Пиццо-ди-Мерло упоительно благоухали низкорослые померанцы в полном цвету, а над черепичной крышей с деловитым щебетанием носились ласточки. Их оглушительные рассветные трели разбудили дочь понтифика, выдернули ее из сонной дремы.

Размышления о предстоящих переменах мучили ее всю ночь, и лишь под утро она смогла уснуть. Его Святейшество принял решение сразу по окончанию аудиенции с графиней Сфорца. К счастью, Чезаре  не стал медлить и явился на виллу Борджиа, несмотря на поздний вечер - специально, чтобы доложить Лукреции о выборе святого отца. А еще он сообщил матушке о секретной поездке в Неттуно и уговорил ее подыграть авантюре. Ванноцца быстро согласилась. Она безоговорочно доверяла старшему сыну и знала, что в сопровождении Чезаре может отпустить Лукрецию хоть на край света.

Этим утром Лукреция проснулась с осознанием какой-то неотвратимой неизбежности. Спустя несколько месяцев она станет герцогиней Пезаро и женой лорда Джованни Сфорца. Будь, что будет. Зато у нее есть как минимум двое верных друзей, готовых убить за нее - Джем и старший брат. Лукреция до сих пор помнила горящие темным пламенем глаза Чезаре, когда он пообещал вырезать сердце ее будущему мужу, стоит тому проявить непочтение к Лукреции. В тот момент она поняла, что он не шутит и не пытается впечатлить ее. Чезаре и правда способен на такой поступок. Герцогу Сфорца ничего не остается, как быть добрым к будущей жене.

А потом Чезаре поцеловал ее. Вернее это она первая потянулась к нему, сама не вполне осознавая своего порыва. Лукреции было боязливо после слов Джема о несчастных наложницах. Она все не могла перестать думать о своем предстоящем замужестве, а когда Чезаре заверил, что не даст ее в обиду, Лукреция поняла - бояться нечего. Ярость брата согрела ее холодеющую от страха и сомнений душу. У нее будто камень упал с плеч, а его глаза вдруг очутились так близко, стоило только подняться на цыпочки, чтобы дотянутся до дивных губ... И тогда он сам обхватил ее лицо горячими, ласковыми ладонями, точно драгоценную чашу, и припал к ее устам. 
Их губы и раньше встречались в поцелуях: в учтивых, вежливых, шутливых, праздничных - да в каких угодно, но не таких, как в тот день. Она боялась шевельнуться, а земля уходила из-под ног. Казалось, ее душа вот-вот вылетит через губы. Она все ждала, что уста брата вздрогнут, разомкнутся, и он поцелует ее по-настоящему, как целовал тех, других женщин, своих любовниц.

Ах, нет, лучше не представлять подобного и никогда не думать об этом. Она же влюблена в Джема, это его поцелуев она должна желать, о них мечтать. Но губы ее до сих пор предательски горели, стоило только вспомнить поцелуй Чезаре в уединенном и тихом алькове дворца.

Усилием воли Лукреция заперла мучительно сладкие грезы поглубже в самый дальний и потаенный уголок души. Она уже давно прятала в этот чулан все, что не могла понять в себе, все, что пугало и виделось греховным. Там, в сумрачных глубинах ее существа, таилась целая бездна, на край которой было так страшно подойти, уж не говоря о том, чтобы глянуть вниз и встретиться лицом к лицу с теми сомнениями, что бурлили, скрытые во мгле, точно в темном омуте.

Окончательно скинув оковы сна, Лукреция потянулась на своей просторной постели с балдахином, лениво зевнула и открыла глаза. Даже не верилось, что сегодня ей исполняется целых пятнадцать лет.

Но, похоже, кто-то побывал в ее комнате, пока она спала: у изножья кровати стоял мольберт, наподобие тех, что она видала у мастера Пинтуриккьо. Поверх него был накинут лоскут камчатой турецкой скатерти. Внизу, на подставке, поблескивал искусно инкрустированный ларец из орехового дерева. Лукреция сразу же догадалась - под тканью укрыт портрет. Он был готов еще неделю назад, но Его Святейшество строго-настрого приказал художнику держать секретность и не показывать портрет дочери, желая преподнести картину в качестве подарка ко дню рождения. Лукрецию мгновенно одолело любопытство, и она, как была, босая и в одной сорочке, метнулась к треноге, одним быстрым взмахом стянула кусок материи и с удивлением уставилась на холст.  

С портрета на нее смотрели пронзительно ясные, точно драгоценные камни, зеленые глаза в оправе густых золотистых ресниц. Лукреция приблизилась, осторожно коснулась мерцающей поверхности картины, желая убедиться, что краска высохла. Это, безусловно, была она. Любой бы узнал дочь Александра в этом портрете, но сама Лукреция с трудом могла поверить, что была столь хороша собой. Матовым свечением розовела идеально ровная кожа лица, лепестками чайных роз краснели полные губы, пушистые волосы лоснились точно расплавленное золото. С поразительной тщательностью была прорисована каждая складка на юбке и каждая рюшечка кружева на лифе. А в осанке ее, в развороте плеч и кокетливом наклоне головы сквозили величавость и благородство. Лукреция то приближалась, то отступала на пару шагов от картины, щурилась, точно пыталась увидеть нечто глазам недоступное. 
Ну, мастер Бернардино, угодил!

Лукреции вдруг захотелось поцеловать собственный портрет, но она сию же минуту одернула себя: экая глупость. Это всего лишь рисунок, и художник явно приукрасил ее достоинства. Наконец, внимание ее обратилось к ларцу. Только сейчас она заметила поверх крышки свиток тонкого пергамента, перевязанный красной лентой. Босые ноги ее успели озябнуть, касаясь прохладной плитки на полу, поэтому, схватив послание и шкатулку, Лукреция быстро забралась обратно на кровать, поджав под себя пятки. Первым делом, с замиранием сердца, она развернула записку и сразу узнала размашистый, чеканный почерк брата.

Милая моя Лука!

Для любящего брата нет прекрасней дня в году, чем день рождения его возлюбленной сестры. Ибо в этот день, пятнадцать лет назад, зажглась самая яркая звезда на нашем небосклоне, но в отличии от холодных и далеких звезд в черной выси, свет нашей дражайшей звезды согревает теплом сердца тех, кто имеет честь приблизиться к ней.