Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Любимый сын. Часть Сорок Третья.

Кардинал Борджиа вышел из дома на площади Пиццо-ди-Мерло в мрачном расположении духа, что немало удивило Микелетто, поджидающего его у ворот с оседланными лошадьми. Казалось бы, ужин в доме матери должен был развеять угрюмое настроение хозяина, под влиянием коего он находился последние дни, но, видимо, что-то за столом пошло не по плану. Микелетто не стал задавать лишних вопросов.

Этим поздним вечером сыну понтифика предстояло встретить светлейших эмиссаров Испании у Латеранских ворот на восточной стороне и сопроводить их через город в собственный дворец на Виа-делла-Кончилиационе, где послу и его многочисленной свите были великодушно пожалованы апартаменты на время пребывания в Риме. Кавалькада папской армии во главе с герцогом Гандийским должна обеспечить конвой процессии. Осторожность была необходима в связи с ценным грузом, что везли послы - сокровища Нового Света, среди которых были и туземцы с неизведанных берегов.  

Чезаре, несмотря на просторные и неудобные одежды священника, с привычной легкостью вскочил на белого арабского жеребца, подаренного ему понтификом для встречи знатных особ. В другие дни хозяин предпочитал своего вороного скакуна. Только его жилистым и быстрым ногам он доверял во время кабаньей охоты или на ежеквартальных скачках-соревнованиях между городскими районами. Но сегодня важна была демонстрация власти и сановитости. Стоило признать, Чезаре Борджиа в роскошной сутане кардинала, верхом на белом прекрасном коне и впрямь смотрелся великолепно.

Микелетто мог бы часами смотреть на своего господина, не отрывая глаз. Так, порой, неумное дитя глядит прямо на опаляющее дневное светило. Все в этом превосходном человеке восхищало убийцу, вызывало необъяснимый трепет и преклонение: и размашистая походка, и горделивая осанка, и неторопливые, уверенные повадки хищника перед прыжком, и острый ум, и складные речи. Микелетто с одинаковым благоговением внимал кривой недоброй ухмылке хозяина, когда тот был чем-то озабочен, и той особенной улыбке счастья, что иногда озаряла лицо редкой красоты. Свечение этого солнца с блистательным именем Чезаре - Цезарь - не ослепляло, не выжигало зрачков, мягкие лучи струились с какой-то великолепной неотвратимостью, сужая весь мир в одну точку - сияющий зенит, путеводную звезду. И что-то в Микелетто слепо отзывалось на этот неповторимый свет, заставляло черное нутро его гореть неведомым ранее огнем.

Запретная страсть к мужчине была хорошо знакома Микелетто. В его преступной жизни не было ни правил, ни запретов, а с мужчинами ему всегда было проще. Женщины, в большинстве своем, казались ему слабыми, глупыми, верящими в сказки и некую неземную любовь, а любви Микелетто не знал. Ему была знакома похоть, животная страсть, вожделение. Он всего лишь утолял голод плоти, когда в том возникала необходимость, или подворачивался удобный случай.  

Но то, что он чувствовал по отношению к Чезаре, едва ли напоминало привычные низменные порывы. Он восхищался этим мужчиной, испытывал глубокое уважение к его талантам, но вообразить себя достойным особого внимания такого необыкновенного человека было немыслимо. Страшно, даже самонадеянно, представить, чтобы Чезаре Борджиа мог назвать убийцу, лишенного всякого благородства, всякой человечности, хотя бы другом. Нет, никогда им не быть на одной ступени, ни за что на свете не стать равными.

Но при всем том Микелетто необходим господину. В нем нуждаются, вернее, конечно, сказать, не в нем самом, а в его нечестивых услугах.
Что же, и на том спасибо.

Он грязный, паршивый пес и всегда будет помнить свое место в робкой надежде, что господин изредка снизойдет до небрежной ласки или похвалы. Бродячий пес нашел хозяина - верность и преданность больше не были пустыми звуками. Слова обрели смысл, обросли плотью и кровью, переродились в непривычную для наемника добродетель.

Был поздний час, давно стемнело. Почти во всех окнах зияла чернота, лишь редкие факелы на выступах зданий тускло освещали ночь. Их лошади неторопливо брели по пустынным улицам, размеренный цокот копыт о мостовую отражался глухим эхом от каменных стен. На углах кварталов часовые ночной стражи, завидев кардинала на белой лошади и его неприметного слугу, учтиво кланялись и беспрепятственно пропускали путников. В темное время суток Рим опасен, но не для кардинала Борджиа в сопровождении Микелетто Корелья.

Всю дорогу Чезаре напевал себе под нос какую-то странную, незнакомую мелодию, и когда он неожиданно обратился к наемнику, тот вздрогнул:

- Если муж моей матери не мой отец, Микелетто, - кардинал тихо усмехнулся куда-то в ночь, - тогда кто мой отец?

- Ваше Преосвященство? - переспросил наемник, дивясь неожиданным рассуждениям господина. Всему белому свету было известно, кому приходился сыном кардинал Валенсийский.

- Теодор делла Кроче - законный супруг моей матери! - слегка насмешливо объявил господин. - Фермер из Лигурии. Ты не знал?

Микелетто, несколько смущенный, отрицательно покачал головой.

- Явился к нам в дом, - пренебрежительно бросил Чезаре, - одному Богу известно, чего ради… Ужель ему плохо жилось на пастбищах, что купил для него наш Святой отец?

Он спросил это таким тоном, что было понятно: ответа он не ждал. Скорее размышлял вслух. Так вот, что случилось этим вечером - незваный и нежеланный гость за ужином.

Чезаре придержал коня и, доверительно понизив голос, наказал Микелетто:

- Проследи за ним. Выведай, что этому козопасу понадобилось в Риме.

- Как вам будет угодно, милорд, - спокойно отозвался наемник.

- Может так статься, Микелетто, что мужу моей матери потребуется наша защита.

- От кого же? - позволил себе уточнить Корелья.

- От герцога Гандийского, - Чезаре дернул в ухмылке угол рта и добавил: - В последнее время мой брат плохо переносит простолюдинов вблизи себя.  

Он отбросил улыбку и лихо пришпорил коня. Корелья пустился в галоп за господином, нагоняя кардинала на углу широкой площади Санта-Мария-Маджоре.