Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Утраченные крылья. Часть Пятидесятая.

Где-то там, у подножья горы Сан Бартоло, на вершине которой раскинулся величественный дворец Сфорца, волны соленой, точно слезы, воды с грохотом накатывали на песок. Одна за другой, гонимые неизвестной силой, подталкиваемые ветром с чужих берегов.
В безмолвии летней ночи Лукреция слушала этот мерный рокот, с тоской устремив глаза в чернильную темноту под высоким потолком, словно обреченный на пожизненную неволю узник. Чужие звуки спящего дома пугали, тысячи различных мыслей и тревог терзали ее ум, а глухая и ноющая ломота мучила тело.
  
Джулия предупреждала, что во время первой близости с мужем Лукреция испытает боль, но никто не предостерег, что ею воспользуются словно вещью.
Джованни Сфорца уничтожил ее, оскорбил и унизил, разорвал в клочья мечты о простом семейном счастье. Все пошло прахом, обратилось в жалкий пшик.
Свадьба, платье, трепет, что она испытывала, когда впервые ждала мужа в спальне нового дома. Лукреция не успела проникнуться симпатией к супругу, но была готова исполнить долг хорошей жены. Она все сделала, как полагается: приняла ванну с благовониями, умастила тело эссенциями по рецепту La Bella, надела самую роскошную сорочку из тончайшего прохладного шелка и с замиранием сердца дожидалась мужа. 
«Пусть он только будет добр, пусть только будет добр», - повторяла она про себя, пока его тяжелые каблуки гулко стучали в коридоре, приближаясь.  
Он явился и уничтожил ее.
Кем был этот страшный человек? Разве это - ее муж? Он скорее был похож на дикого вонючего кабана, когда пыхтел на ней и что есть мочи толкался вглубь ее тела, будто желал пронзить насмерть. От запаха его пота ее тошнило, от зловонного  дыхания воротило. Он наваливался на нее своим грузным телом и, казалось, вот-вот раздавит. Шершавые пальцы мяли ее кожу, тянули волосы, больно впивались в ее плоть, словно когти свирепого чудовища. Она, как безумная, отбивалась, хотела кричать, но голос срывался. Лукреция оказалась загнанным зайцем в стальном капкане, и чем отчаяннее она вырывалась, тем жгучее становилось боль. 
Боль телесную она бы смогла стерпеть, но как унять душевную муку? Она оказалась никем для этого чужого человека, ему не было никакого дела до нее, он был поглощен лишь своим низменным порывом, точно животное на скотном дворе. В какой-то момент ей показалось, душа отделилась от тела, и Лукреция перестала что-либо чувствовать, перед глазами все поплыло и исчезло.
Она только слышала море за окном, равнодушно бьющееся в своем извечном ритме, подобно исполинскому сердцу.
Вдруг ее мучитель замер, дернулся, издал какой-то дикий, нечеловеческий вопль и, тяжело дыша, скатился на спину, оставив ее, наконец, в покое. Лукреция в оцепенении зажмурилась и не смела шелохнуться, словно бы рядом с ней затаился волк, готовый наброситься на свою жертву при малейшем ее движении. Но, к счастью, супруг захрапел буквально сразу, не обронив и слова. Она, не смея уверовать, что все кончено, пугливо открыла глаза и с отвращением покосилась на уснувшего Сфорца. Каким же омерзительным он увиделся ей в тот миг! Разинутый во сне рот, косматая борода и отливающая серым кожа лица, испещренная мелкими морщинами. В распахнутом вороте длинной сорочки виднелась густая, точно шерсть, поросль, выпуклый и мягкий живот вздымался на каждом вдохе. Поморщившись от боли и брезгливости, Лукреция перевернулась на бок, спиной к супругу. Пока он спал, она была в безопасности. 
Хоть бы он уснул навек.        
Доброта? В мире больше не осталось доброты. Как глупо было надеяться, что этого будет достаточно для супружеского благополучия. У герцога не нашлось даже милосердия, и, похоже, в нем и души не было, ибо в Лукреции он увидел лишь плоть, при помощи которой он удовлетворил грубую похоть. Он обошелся с ней хуже, чем с уличной девкой, ведь тем, по крайней мере, платили звонкой монетой за их недостойные мытарства. А что утешит Лукрецию нынче, когда все, во что она верила, вдруг рассыпалось, как треснувшее зеркало? И ничего не уцелело, осталась лишь пугающая пустота да глухая боль, пронизывающая все тело насквозь. И слезы одна за другой катились и катились, разъедая щеки.

На утро, едва проснувшись, супруг с презрением заметил, что Лукреция мешала ему спать своими бесконечными хныканьями. Без всяких церемоний откинув одеяло, он с удивлением фыркнул:

- Боже, еще и кровь! Девственница.

Она замерла, лежа к нему спиной, и, вся дрожа от страха, даже боялась вдохнуть. К счастью, герцог не коснулся ее, но слова, что он произносил, ранили не меньше:

- Должно быть, для вашей семьи это редкость, - бросил он. - "Это ведь Борджиа!" говорили мне. "Неужели меня так низко ценят?" отвечал я. "Дочь Папы" говорили они! - Джованни грузно слез с кровати и брезгливо воскликнул: - Как не стыдно!

Слезы, горячие, словно раскаленный металл, вновь больно обожгли щеки Лукреции. Она готова была провалиться сквозь землю, исчезнуть, сгореть от стыда и развеяться пеплом по ветру, только бы вовек не слышать этот гнусавый отвратительный голос. Между тем, Сфорца принялся одеваться: застучали об пол каблуки сапог, подбитые железом для тяжести, и звякнули шпоры.
 
- Твое приданое было бы достойно принцессы, Лукреция Борджиа Сфорца! - с торжественной насмешкой произнес герцог, и она зажмурилась, желая умереть прямо здесь и сейчас. 
Ее приданое. Разве не ради него погиб Джем? Ее милый Джем. Она еще смутно помнила колдовские черные глаза, и то, как прекрасно танцевал мавр, и как улыбался, и его обещание задушить голыми руками каждого, кто посмеет причинить ей вред.

- Ты любишь охоту? - неожиданно спросил Джованни и тут же сам себе ответил: - Нет. Тем лучше. Тогда нам почти не придется видеться.

Герцог сделал пару шагов по направлению к выходу, затем остановился и небрежно фыркнул: